Комплекс Ди - Дай Сы-цзе

Появление на столике у постели Тропинки мази, изготовленной специалистом по пандовому дерьму, в невиннейшей, плотно закрытой таре: консервной банке, стеклянной баночке из-под варенья и флаконе, – вызвало гнев у всего медицинского персонала травматологического отделения лучшей сычуаньской больницы. Фанатики, свято веровавшие в единого бога-скальпеля, делали юной пациентке и ее опекуну Мо сначала устные, а затем и письменные предупреждения, угрожали немалым штрафом и немедленной выпиской, если они не выкинут вон сомнительное, шарлатанское, позорное, антинаучное снадобье.

Этот категорический запрет, говоривший о недостатке толерантности, а также спешка заставили Мо перебраться с девушкой в гостиницу «Космополитен», удобную, спокойную, полупустую, на южной окраине Чэнду. Принадлежала она пожилой крестьянской паре, разбогатевшей на торговле цветами из своих теплиц, и располагалась в их собственном, переоборудованном доме. В ней было восемь номеров, холл с алтарем Бога богатства и настенными часами, которые показывали время в Нью-Йорке, Пекине, Токио, Лондоне, Париже, Сиднее и Берлине. Во дворе перед домом стояла двухметровая клетка. Не ивовая, какие подвешивают на гвоздик, и не бамбуковая, какие укрепляют на ветках деревьев, а железная, в форме пагоды, покрашенная в зеленый цвет. В клетке на жердочке сидела сонная птица. Это была иволга. При виде новых постояльцев птица проснулась и пропела несколько нот. Девушка на костылях скакала, не касаясь одной ногой земли, через двор. Мужчина в очках, нагруженный вещами, хотел помочь ей, но она гордо отказалась и поскакала еще быстрее. Можно подумать, прибыла благородная девица с поврежденной ногой и при ней старый, неуклюжий, близорукий лакей.

За несколько дней Тропинка сильно изменилась. Стала раздражительной, обидчивой, капризной, то и дело огрызалась. Спросит ее Мо: «Что ты хочешь на обед?» Она в ответ: «Все равно!» И больше ни слова. Кусает губы, накручивает прядь волос на палец и смотрит на него, надувшись как балованный ребенок. Мо покорно терпел такую перемену в их отношениях: ничего не поделаешь, у всех больных портится характер. Теперь, когда каждое движение причиняло будущей кинозвезде острую боль, она не могла оставаться такой же милой, веселой, кокетливой и лукавой, какой была прежде.

Комната Тропинки на втором этаже такая темная, что даже днем приходится зажигать висящую под потолком голую лампочку. Стены тонут в наводящих тоску потемках.

Девушка лежит на кровати, положив левую ногу поверх одеяла. Входит Мо с тазом теплой воды, ставит его на пол. Наклонившись, бережно спускает до колен пижамные штаны больной. Сломанная нога раздута, кожа как-то нехорошо блестит, чуть ли не светится и вся в темных пятнах.

– Синяков стало больше, чем вчера, – говорит Тропинка. – Противно смотреть. Не нога, а карта мира.

Мо улыбнулся. На ноге кишели, расползались, сливались друг с другом пятна разных цветов, от синего до черного, включая все оттенки фиолетового, и некоторые из самых крупных в самом деле напоминали очертаниями материки.

– Начнем с Черной Африки, – сказал он и снова улыбнулся, довольный тем, что смог за удачной шуткой спрятать чувство неловкости и вины, которое вспыхивало в нем при виде этой искалеченной ноги.

Он подложил под голень полотенце, смочил губку теплой водой и осторожно протер пятно в центре карты, густо-черное, с фиолетовыми, синими и красными прожилками, похожее на жертвенную черепаху, подвешенную так, что треугольная голова окуналась в океан. Посреди этого черного континента явственно выделялось углубление с двумя поперечными складками на коже. «В этом месте концы сломанной кости», – подумал Мо и, как умелая медсестра, обтер участок вокруг, не задев очаг боли.

– Говорят, самый удивительный подвиг Старого Наблюдателя, – рассказывал он, – это исцеление одного охотника. У того была сломана скула, и в месте удара образовалась вмятина. Так старик не только срастил кость, но и все выровнял – следа не осталось.