Правда жизни - Грэм Джойс

– Прекрати! – смеясь, прошептала Рита. – Я всего лишь выходила заплатить за газ.

Уильям обхватил ее голову руками. Он тяжело и часто дышал и как-то странно и пристально смотрел ей прямо в глаза.

Она уже не смеялась.

– Что такое? В чем дело?

– Не знаю я. Когда мы целуемся, у тебя такой вкус. У тебя такой запах. Нет, все вместе – и вкус, и запах. Все пытаюсь понять, на что это похоже.

– Ну и?…

– На мед. Только жженый. Что-то такое недолговечное.

– Да не смотри на меня так.

Уильям еще раз поцеловал ее и положил руку на юбку.

– Отстань, гнусный тип! – снова захихикала Рита. – Кто у тебя в лавке остался? Смотри, застукают тебя – сам будешь виноват.

Он сунул в нее палец. Она содрогнулась. Уильям упал на колени и резко спустил с нее чулки.

– Грязный тип! – уже тише сказала Рита.

Уильям очень быстро довел ее до верха блаженства. Тогда он поднялся и расстегнул на ней всю одежду – теперь она стояла в коридоре своего дома, прислонясь к стене, совершенно голая, все еще тяжело дыша, глядя на него в упор. Он расстегнул брюки, вошел в нее, исступленно вжимая в стену.

Когда все было кончено, он опустил голову ей на плечо. Они молчали.

Наконец Уильям сказал:

– Мне нужно обратно, в лавку.

– Ты с ума сошел. Зачем ты сюда приходишь?

– Ну… – Уильям застегнул брюки, провел рукой по блестящим от пота волосам. Быстро чмокнул ее в щеку и был таков.

Громко хлопнула дверь. Рита достала из сумочки сигареты, закурила и, выпустив струйку дыма, увидела себя обнаженную в зеркале.

– Боже, – сказала она своему залившемуся краской отражению. – Называется, вышла за газ заплатить.

На следующий день Марта села на автобус и поехала из города в Вулви, на ферму к Юне и Тому. От автобусной остановки до фермы нужно было немного пройти пешком. Она увидела в поле трактор, на котором работал Том. По грязному двору мимо построек шла Юна в сопровождении своих птенцов, которые все-таки были не полной копией друг друга. Марта крикнула им и помахала рукой, но ее не услышали. Она остановилась, провожая взглядом дочь и внучек, шедших по двору. У нее вырвался удовлетворенный вздох. У Юны наконец прошла хандра, теперь Марта могла заняться другими детьми. Но не от этого она вздохнула с радостью, а от новых сложных задач.

У Марты был математический склад ума. Она складывала числа вдоль и поперек где только можно. Она постоянно что-то выравнивала, устраняла очередную разницу. Решив одно уравнение, тотчас переходила к новому. Ее нисколько не пугало, что все жизненные проблемы вообще и ее собственные уравнения и задачки дочерей в частности никогда не перерешать. Такова жизнь – в беспокойном пространстве, пролегшем от хаоса и превратностей человеческой судьбы до недостижимого совершенства. Она стремилась к нему, но не надеялась обрести, да и не хотела этого. Совершенство для Марты было подобно смерти. В это свежее утро, подходя к ферме и удовлетворенно вздохнув, она просто еще раз щелкнула костяшками на счетах.

Сложности не были для Марты препятствием, это была сама жизнь, и она им радовалась.

Она не то пропела, не то выкрикнула на высокой ноте диковинное приветствие:

– Уухуу! Уухуу!

Юна с дочерьми обратили к ней взгляды. Через двор Марта увидела, что Юна улыбается – широко и радостно.

На кухне Юна наполнила чаем чашку, которую Марта подставила, другой рукой умело качая одну из сестричек. Она любила повторять – если уж она чему-то в жизни научилась, так это разом и ребенка нянчить, и ни капли чаю не расплескать. Мать с дочерью обменивались новостями. Марта рассказала об ожидаемом возвращении Бити, Бернарда, Кэсси и Фрэнка в Ковентри.

– А чего это так вдруг? – удивилась Юна, отрывая от лица ручонку другой дочурки, пытавшейся выщипать ей бровь. – Ай! Чудовище ты маленькое!

– Чего ты улыбаешься? Она ведь и поверить тебе может. Не знаю я, чего это они сорвались. Письмо только прислали: едем, мол, жди. Больше ничего не понять. Завтра будут.

– И ты хочешь, чтобы Фрэнк и Кэсси снова у нас поселились? – сказала Юна, думая, что раскусила, почему так неожиданно приехала Марта. Разгадывать причины поступков Марты было любимым развлечением ее дочерей.

– В чайнике уже нет воды? Нет, не за этим я приехала. Хочу Энни-Тряпичницу навестить.

– Энни-Тряпичницу? А зачем она тебе?

– Да я все думала про то, что ты мне рассказала. Нехорошо с ней обошлись, так я тут кое-что для нее собрала. Она ведь и Аиду у меня принимала, и Эвелин, и Ину, когда я тут жила, – сколько лет уж прошло. И твоих малюток принимала. Ну, я и прошлась по людям, рассказала, как с ней поступили, вот и насобирали мы немножко.

– Ты теперь до нее не достучишься. Говорят, заперлась в своей хибарке и носа не кажет.

Марта с трудом поднялась со стула, поставила девочку на пол.

– Посмотрим. Все равно пойду схожу, а то не по-людски как-то.

– Обедать к нам приходи. Том тебя в Ковентри отвезет, сама знаешь. Да, подожди-ка.

Юна протянула руку и взяла с полки коробку из-под печенья. Там лежали ее сбережения. Она сняла крышку, достала деньги.

– Возьми, от меня старушке передай. Так ее жалко.

Марта во второй раз дернула за медное кольцо дверного молотка, отлитого в виде заячьей головы. Где-то в глубине дома глухо и жалобно затявкала собачонка, но никто не подошел. Марта отступила от двери и окинула взглядом дом.

Вид у него был почти нежилой. Красная краска на двери отстала, обнажив несокрушимый толстый темно-зеленый слой, нанесенный, наверное, пару столетий тому назад. Водосточный желоб над дверью протекал, отчего на серых стенах образовались полосы и темные пятна ржавчины. На самом углу дома вплотную к стене стояла полная до краев бочка с дождевой водой. Деревянные оконные рамы прогнили и потрескались. Древние стекла в маленьких проемах были чисты, но внутри не было ничего видно из-за задернутых занавесок.

Марта постучалась еще, на этот раз с силой.

– Эй, Энни, покажись-ка, девушка! – Марта была старше Энни-Тряпичницы на два года.

– Отцепитесь от меня!

– А вот и не отцеплюсь. Ну-ка, открывай.

– Кто там?

– Как это кто? Марта Вайн в гости к тебе пришла, а ты старуху на порог не пускаешь. Ей-богу, Энни, нехорошо.

– Знать тебя не знаю. Отцепись.

– Ты у меня троих принимала и двойню у Олив, дочки моей. Так что не притворяйся, что меня не знаешь. А то разозлюсь – тогда пеняй на себя. Обидно мне тут за дверью торчать. Слышишь, Энни? Я-то до сих пор хорошего о тебе мнения была.