Женщина при 1000°С - Хальгримур Хельгасон

– Мама, а что такое «бомба»? – спросила ее дочка, белокурый, рдеющий от холода цветочек.

– Это такая взрывчатая штука, которую нехорошие люди из Англии сбрасывают с самолетов, чтобы взрывать дома и чтобы люди погибли, – быстро ответила Хайке.

– А почему они хотят, чтоб люди погибли?

– Потому что они говорят по-немецки, а не по-английски, – ответила я.

– Мама, я не хочу умирать! Хочу говорить по-английски! – сказала малышка и расплакалась. Ее мать в мгновение ока вспыхнула:

– Зачем вы ей это рассказываете?! Что за бредни! И я не потерплю, чтобы вы тут бегали по всей деревне и говорили на этом фри… на фризовском фризском! Вы в Германии, вы учитесь в немецкой школе и говорить должны по-немецки!

– Нет, мама, я хочу говорить по-английски, – хныкала малышка.

Хотя нам было всего одиннадцать и двенадцать лет, мы поняли глубинный смысл этого восклицания нашей фрау каким-то сверхженским чутьем. Тут перед нами была женщина, очутившаяся с какими-то своими жуткими внутренними проблемами одна на чужом острове. Ее злость была направлена не на нас, а на что-то другое, на что-то большее. Мы не могли принимать ее близко к сердцу. Накануне я прочитала письмо от мамы, в котором тоже было много восклицательных знаков: «Ах, если бы ты сейчас была со мной! Я так по тебе скучаю, Герра! Не забудь, помолись за папу!»

Мужчины воюют, а жены тоскуют.

Не только фрау Баум беспокоилась по поводу предстоящего костра. О нем в Норддорфе шли споры. Другие немцы в этой деревне, семья Тиков, страшно разозлились. Их дочь Анна изложила их точку зрения в школе и пригрозила, что каждый, кто пойдет смотреть костер, будет застрелен английской пулей. Хайке покивала своим морщинистым лбом. В конце концов из Берлина пришел приказ: не разводить никаких костров на берегах Третьего рейха. Однако в этой деревушке не было ни одного свастиконосного чиновника, а о свободомыслии фризов много говорит сам тот факт, что они бесстрашно приготовили свой костер, как они делали каждый февраль на протяжении тысячелетия.

Хайке быстренько вышла из нашего фризско-исландского общества и, лежа под одеялом, холодным, как весь этот дом, ругала меня за то, что я дала этой бредовой затее увлечь себя.

– Фрау Баум права: старые обычаи должны уйти. Нам надо держаться вместе.

– Но мы ведь не участвуем в этом. Мы просто… просто наблюдаем.

– Герра, сейчас у нас война. Кто придерживается нейтралитета – тот без мозгов. Эти костры угрожают немецкому государству.

– Ну, тогда пойдем потушим их! Ты идешь?

Она не ответила. И она молчала, когда мы с Майке обсуждали вечер Петрова дня. Нам было и радостно, и страшно. А еще мы были горды. Потому что хорошо постарались. В серой плесени деревенских будней каждый башмак, проходящий по скучно-серым улицам, сверкал, как обсидиан на солнце. А на праздничной неделе мы постарались еще лучше: нашли у моря два металлических футляра серебристого цвета размером с чемоданы. Хайке и Майке строго запретили мне подходить к ним и обратили мое внимание на то, что чайки, наши верные ищейки, держались от них поодаль.

– Это просто из-за того, что эти ящики ничем не пахнут. В них нет ничего съедобного, – ответила я.

– Вот именно! Бомбы не пахнут!

Но исландскую натуру было не остановить. Мое бесстрашное глупое любопытство потребовало заглянуть в ящики. Девочки кричали с безопасного расстояния, а я подкралась к металлическим футлярам и открыла их немудреные замки. О да, в них точно были самые настоящие бомбы: тысяча тюбиков боевой красной помады! Я послала девочкам победный клич. А когда мы попробовали несколько помад и нахохотались до изнеможения, мы набили помадой карманы и перетащили серебристые чемоданы в безопасное место: поставили на кромке дюны и засыпали песком.

Вечером Петрова дня все женщины явились к костру в блестящих черных туфлях и с алыми губами.