Серафим - Елена Крюкова

Ключ вырвался из-под земли маленьким фонтаном, вдруг вырос серебряной, длинной, мучительно-тонкой струей, ударил в небо.

Тишина разорвалась.

Багряный плащ, отороченный золотным шитьем и мелкими жемчугами, отлетел на ветру от женских ног и обвил на миг ноги отца Серафима. Ребенок крепче обнял Мать за шею. На морозе ясно были слышны множества людских дыханий – хриплые, тихие, нежные, одышливые, пьяные, смиренные, смрадные, радостные, больные, сытые, голодные, чистые, усталые, одинокие.

И, среди человечьих молчаливых дыханий, голос батюшки продышал в январском льду нежную, черно-перламутровую полынью, и живая вода в полынье дрожала и струилась:

– Тебе поет солнце, Тебе славит луна, Тебе присутствуют звезды: Тебе слушает свет, Тебе трепещут бездны, Тебе работают источницы. Ты простерл еси небо яко кожу: Ты утвердил еси землю на водах: Ты оградил еси море песком: Ты ко отдыханием воздух пролиял еси…

«Она сейчас уйдет, сейчас уйдет», – сумасшедше, быстро, задыхаясь, думала я.

Богородица последний раз посмотрела на меня.

И я… ужаснулась.

Ее лицо стало смуглым, худым, скорбным, печальным. Она будто подавляла истошный крик в Себе. Чтобы крик ушел под ключицы. Под ребра. Глаза увеличились, округлились, застыли – два озера подо льдом. Не разбить пешней. Не выловить рыбу. Это вечная зима. Лишь свечу на берегу зажечь. Тонкую. Поминальную.

Багряный плащ, укрывавший Ее голову и плечи, превратился в серебряный, морозный оклад. Грудь обвил серебряный, железный, жесткий мафорий. Мороз заковал Ее в кандалы. Сковал Ее. Сковал Ей руки и ноги. А Ребенок… Ребенок…

Я с ужасом глядела, как… вместо Ребеночка Своего… Боже, что это!.. Она сжимает, держит тихо в дрожащих руках, ласкает – Крест… и на Кресте – Он, Господь наш, Исус Христос… рас-пя-тый…

И медленно, медленно, медленно Она, с черным Крестом Распятья в руках, опускается на колени на снег, напротив меня, и так мы стоим – Она на коленях и я на коленях, на снегу мы обе, и холод вокруг, и я вижу все, чего видеть не должна, и я боюсь, что закроется вдруг открывшееся зренье, и я молюсь, чтобы…

Богородица медленно кладет черное, будто обгорелое, Распятие на снег. Оно маленькое. Величиной с Ее ладонь. Из маленьких ран в ладонях и в ступнях Христа на снег течет кровь. Он поворачивает живое лицо, и я вижу Его лоб в красных каплях.

– Возьми, – тихо говорит Мать.

Я беззащитно поднимаю руку перед лицом своим, пытаюсь закрыться от Ее взгляда.

Потом опускаю руку.

И мы глядим – глаза в глаза.

Потом я глаза закрываю.

А потом – открываю.

И вижу: Она уходит, идет по тропинке вглубь леса, и иней осыпается серебряной колкой пылью на Ее плечи и щеки, и она опять обнимает, крепко-крепко, живого Младенца, вон, вон они, Его ручонки, у Нее за шеей… пятипалые солнца… дрожат… сияют…

- Во Иoрдане крещающуся Тебе Господи, Троическое явися поклонение: Родителев бо глас свидетельствоваше Тебе, возлюбленнаго Тя Сына именуя: и Дух в виде голубине, извествоваше словесе утверждение, явлейся Христе Боже, и мир просвещей слава Тебе! – тонко-счастливо, как дети, поют наши бедные старушки.

Вместе с батюшкой поют. Он — басит, а они — тоненько.

А Она — уходит.

И ветер легкий, как дыхание, вьет-завивает плащ Ее кровавый, золотом целованный, над щиколотками Ее, над босыми ногами. И мощное Солнце, круглое и пышное, как праздничный пирог, горящее всеми свечами-лучами, как паникадило в церкви, щедро крестит Ее, стелет Ей под ноги сверкающий зеленью, вином, синью, розами, безумным морозом великий ковер.

И оборачиваюсь.

И – не могу понять: нос мой в золото уткнулся… руки мои по золоту ползают… шеей верчу, пытаюсь из золотого сена, из вороха золотых ветвей выскочить… я в золотой корзине, как зверек!.. как еж, носом тычусь… задыхаюсь… где я?.. зачем?.. что…

И голос слышу над головой:

– Настюша, девочка моя…

Дошло до меня, глупой: это он, батюшка, меня обнял и крепко к себе, к парчовой ризе своей – прижал. Ну я и задохнулась.

А он – при всех, при всех меня к себе притиснул… не побоялся…

Ну как я ему о Богородице у Ключа расскажу?!

Ну как я ему все эти полгода… все эти дни, месяцы, часы, всю эту вечность без него – возьму да и расскажу… Никак. И никогда.

– Настюша…

Я поднимаю голову. Мне больно. У меня щека расцарапана острой вышивкой его церковной парчи. Кровь течет по губе. Кровь пятнает парчу.

– Батюшка!..

И слышу голос – сбоку от нас, наискосок, будто летит над нами, как черная птица, голос резкий, как нож, острый, полосует безжалостно:

– Ишь ты, ишь! Гляди ж ты! Любовь-то кака! И не стесняцца!

Люди набирают в сосуды воду. Люди смеются. Люди молятся. Люди верят. Люди не верят. Люди празднуют. Люди помнят. Люди торопятся домой. Люди не спешат. Люди курят «козьи ножки» и дорогие сигареты. Люди плачут. Люди греют руки дыханьем. Люди обнимаются. Люди, закинув головы, пьют воду. Люди любят. Люди ненавидят. Люди живут на свете.

Я еще не знаю, как люди умирают.

У меня убили мать. Я бывала не раз на похоронах. Но я не верю, что я умру. Я очень хочу жить.

И я смело, нахально, у всех на виду обнимаю отца Серафима обеими руками, крепко-крепко, так Богородица обнимала в мгновенном сне моем у зимнего Супротивного ключа Своего чудного Ребеночка, и притискиваю расцарапанное лицо к этой его жесткой, колкой, колючей, праздничной парче, и кровь моя со щеки красную печать на ризу кладет, и на этой парче, вижу, эх, безумная я, вышито все, вся наша жизнь: праздники и застолья, весны в цветах и зимы во льдах, крестины и свадьбы, роды и убийства, старость и похороны. И Распятие, не черное совсем, а золотое, огромное, невидимое, вышито на ней. И оно вдруг превращается в раскинувшего руки для объятия, живого, нагого, золотого, радостного, смуглого, веселого Христа, и Он идет навстречу мне, и Он шепчет мне, и я слышу это хорошо, так ясно и хорошо:

– Да, любовь. Да, любовь! Не смерть! А любовь! Я воскрес для любви!

Я отнимаю лицо от ризы батюшки. Он вытирает мне пальцами, ладонью кровь и слезы с холодной щеки.

– Давай воды святой наберем. Во что? Где бутыль твоя?

Я все еще стою на коленях. Он нежно, осторожно поднимает меня с колен.

Сам достает из сугроба мою сумку. Вынимает оттуда две пустые бутылки из-под лимонада. Шагает вперед, к Ключу. Встает на колени перед Ключом. Наклоняет горло бутыли к бьющей из-под земли, серебряной воде, и вода вливается в бутыль, и мне весело. Я нагибаюсь, зачерпываю снег в горсть и тру снегом раненую щеку. Батюшка протягивает мне бутыль. Она тяжелая. Я беру ее обеими руками и отпиваю из нее святой воды. Потом поднимаю голову. Опушенные инеем ветки сходятся над нашими головами, как серебряные венцы.