Аня с острова Принца Эдуарда - Люси Мод Монтгомери

— Вот все мы и вернулись, с прелестным загаром, радостные и бодрые, как сильный бегун перед состязаниями, — сказала Фил, усаживаясь на чемодан со вздохом удовлетворения. — Разве не весело снова увидеть милый Домик Патти… и тетю… и кошек? Паленый, кажется, лишился еще одного куска уха.

— Паленый был бы самым милым котом на свете, даже если бы у него совсем не было ушей, — объявила со своего чемодана верная Аня, на коленях у которой в это время в неистовстве радушного приветствия крутился Паленый.

— А вы разве не рады снова видеть нас, тетя? — спросила Фил.

— Рада. Но я хотела бы, чтобы вы поскорее все прибрали, — жалобно сказала тетя Джеймсина, глядя на нагромождения коробок и чемоданов, которыми были окружены четыре смеющиеся, весело болтающие между собой девушки. — Поговорить вы сможете и позднее. Сначала дело, потом развлечения — таков был мой девиз, когда я была девушкой.

— Наше поколение просто поменяло этот девиз на противоположный, тетечка. Мы говорим: повеселись, а потом начинай вкалывать. Человек может делать свою работу гораздо лучше, если перед этим как следует развлекся.

— Если ты собираешься замуж за священника, — сказала тетя Джймсина, подхватывая Джозефа и свое вязанье и покоряясь неизбежному с той чарующей снисходительностью, которая делала ее истинной королевой всех матерей семейств, — тебе придется отказаться от таких выражений, как «вкалывать».

— Почему? — простонала Фил. — Ну почему считается, что жена священника должна изрекать лишь жеманные благопристойности? Я так говорить не буду. На Патерсон-стрит все употребляют жаргон — метафорический язык, так сказать, — и если я не буду поступать так же, они решат, что я невыносимо горда и чванлива.

— Ты уже сообщила новость домашним? — спросила Присилла, угощая кошку Сару лакомствами из своей дорожной корзинки с завтраком.

Фил кивнула.

— И как они ее приняли?

— Мама рвала и метала. Но я была несокрушима как скала — это я-то, Филиппа Гордон, которая никогда прежде не могла твердо держаться никаких решений! Папа был спокойнее. Его собственный отец был священником, так что, как понимаете, он питает слабость к служителям церкви. Я привела Джо в Маунт Холли, когда мама успокоилась, и они оба полюбили его. Но мама в каждом разговоре делала ему ужасные намеки на то, какие большие надежды она возлагала на меня прежде. О, мой каникулярный путь отнюдь не был усыпан розами, Дорогие мои! Но я победила, и у меня есть Джо. Все остальное не имеет значения.

— Для тебя, — загадочно заметила тетя Джеймсина.

— И для Джо тоже, — возразила Фил. — Вы по-прежнему жалеете его. Почему, скажите на милость? Я считаю, что ему можно позавидовать. Во мне он получает ум, красоту и золотое сердце.

— Мы-то знаем, как относиться к твоим речам, — снисходительно сказала тетя Джеймсина. — Надеюсь лишь, что ты не говоришь так в присутствии незнакомых. Что они могли бы подумать?

— И знать не желаю, что обо мне думают. — В отличие от Бернса я не хочу видеть себя так, как видят меня другие[67]. Я уверена, что большую часть времени это причиняло бы ужасные неудобства. Да и в то, что Бернс был абсолютно искренен в этой своей молитве, я не верю.

— О да, я думаю, что все мы просим иногда в молитвах о том, чего — если только быть честным, заглядывая в свое сердце, — на самом деле не хотим, — простодушно признала тетя Джеймсина. — Я замечала, что такие молитвы возносятся не так уж редко. К примеру, я прежде молилась, чтобы мне было дано суметь простить одну особу, обидевшую меня, но теперь я знаю, что в действительности я вовсе не хотела ее прощать. Когда же я наконец дошла до того, что захотела простить ее, то простила, даже не молясь о том.

— Не могу поверить, что вы были способны долго не прощать, — сказала Стелла.

— О, я была такой. Но долго держать зло на человека кажется нестоящим занятием, когда постареешь.

— Это напомнило мне одну историю, — вмешалась Аня и рассказала о Джанет и Джоне.

— А теперь, — потребовала Фил, — расскажи-ка нам о той романтической сцене, на которую ты так туманно намекала в одном из последних писем.

И Аня с большой выразительностью представила в лицах сцену любовного признания Сэма. Девушки взвизгивали от хохота, а тетя Джеймсина улыбалась.

— Это дурной тон — смеяться над поклонником, — строго заметила она и тут же невозмутимо добавила: — Но я сама всегда так поступала.

— Расскажите нам о ваших поклонниках, тетечка, — принялась умолять ее Фил. — У вас, должно быть, много их было.

— О моих поклонниках можно говорить не только в прошедшем времени, — возразила тетя Джеймсина. — У меня они есть до сих пор. В поселке, где я живу, есть три старых вдовца, которые вот уже некоторое время умильно на меня поглядывают. Не думайте, детки, будто любовные истории — исключительно ваш удел.

— Вдовцы и умильные взгляды… звучит не очень романтично, тетя.

— Да, но и молодежь не всегда романтична. Некоторые из моих юных поклонников явно не были такими. Тогда я смеялась над ними возмутительнейшим образом — бедные мальчики! Был такой Джим Элвуд — всегда словно спал на ходу, никогда, казалось, не знал, что происходит вокруг. Он осознал, что я сказала ему «нет», лишь спустя год после того, как я это сказала. Потом он женился, и однажды вечером когда ехал с женой из церкви, она выпала из саней, а он даже и не хватился ее! Потом был еще Дэн Уинстон. Он слишком много знал. Он знал все об этом мире и почти все о том, который нас ожидает, и мог дать ответ на любой вопрос — даже если вы спрашивали, когда наступит Судный день. Милтон Эдвардс был очень милым молодым человеком, но замуж за него я не вышла. Во-первых, ему обычно требовалось не меньше недели на то, чтобы понять шутку, а во-вторых, он так никогда и не сделал мне предложения. Гораций Рив был самым интересным из всех поклонников, какие у меня когда-либо были. Но когда он о чем-нибудь рассказывал, то так приукрашивал свою историю, что сути было и не видно за всеми красотами слога. Я никогда не могла решить окончательно, лгал ли он или просто давал волю своему воображению.