Джевдет-бей и сыновья - Орхан Памук

Джевдет-бей сидел в плетеном кресле в саду за домом, под каштаном, и, не нагибаясь к земле, следил за бегающим у корней муравьем. Лето еще не наступило, но уже было жарко. Солнце терпеливо освещало сад спокойным ярким светом. День был праздничный — девятнадцатое мая.[72]После обеда вся семья собралась в саду вокруг Джевдет-бея.

Как всегда, первой пришла и села в кресло рядом с мужем Ниган-ханым. Желая выяснить, куда смотрит Джевдет-бей, она взглянула на корни каштана, но муравья, по всей вероятности, не заметила, потому что стала говорить о том, что горничная забыла начистить Джевдет-бею ботинки. Потом показался Осман — он, по обыкновению, шел медленно и степенно, задумчиво глядя под ноги. Во рту у него была сигарета — он-то мог курить когда и сколько захочет. Вслед за Османом пришла Нермин с детьми. Дети пошли гулять по саду, жуя на ходу сливы. Потом из кухонной двери показались Рефик с женой. У Перихан был такой большой живот, что боязно смотреть. В ее присутствии Джевдет-бей теперь начинал говорить тихо и двигаться осторожно, словно опасаясь разбить что-то хрупкое. Когда Перихан дошла до плетеного кресла и села, Ниган-ханым облегченно вздохнула и обратилась к Джевдет-бею:

— Один из твоих диковинных цветов распустился, ты видел?

Джевдет-бей покачал головой. «Ocimum что-то там… Не могу вспомнить…»

— Ocimum granimus! — сказал он наконец. Название он выдумал, но никто этого не понял, и он, заметив это, обрадовался. Утром было то же самое: Ниган-ханым спросила про какое-то растение, а Джевдет-бей сказал первое название, которое пришло ему в голову. Эти латинские названия он учил, чтобы показать, что память у него не ухудшается. Все восхищались и удивлялись, как он может их запоминать, — или делали вид, что удивляются и восхищаются. Но когда у него вдруг не сразу получалось вспомнить имя своей жены или детей, они уже не улыбались, как раньше.

— Ох, и устала я! — вздохнула Нермин и посмотрела на Османа. — Все утро копалась в сундуках!

Весенняя жара началась уже давно, но в доме еще продолжали убирать в сундуки зимние вещи и доставать летние. Начали готовиться и к переезду в летний домик на Хейбелиаде. Джевдет-бей впервые в жизни наблюдал за весенней суетой, оставаясь дома: выбрасывали не пережившие зимних морозов цветочные горшки, чинили плетеные кресла, в некоторых комнатах на первом этаже покрывали свежей известкой потолки, обрубали часть увивающего заднюю стену дома плюща, чтобы в комнаты не заползали насекомые, приводили в порядок сад. В доме уже давно стоял странный запах, к которому Джевдет-бей никак не мог привыкнуть, — запах нафталина.

Послышались унылые звуки фортепиано.

— Кто же играет сразу после еды? — недовольно сказала Ниган-ханым. Ей хотелось, чтобы Айше вместе со всеми своими подружками пошла смотреть парад на площади Таксим, но та воспротивилась — при некоторой поддержке Джевдет-бея.

«Ну что ты, дорогая, пусть поиграет, если ей хочется!» — хотел сказать Джевдет-бей, но промолчал. Стал искать взглядом своего муравья, но тот уже куда-то убежал. Тогда он откинул голову на спинку кресла и стал прислушиваться к разговорам, но ничего не мог разобрать. Рефик и Перихан перешептывались, что-то бормотал Осман.

Когда принесли кофе, Джевдет-бей закурил. Ниган-ханым недовольным, укоряющим взглядом посмотрела на мужа. Они хотели лишить его и этих трех сигарет в день. «И зачем? — подумал Джевдет-бей и улыбнулся сам себе. — Потому что беспокоятся о моем здоровье. Хорошо, а зачем нужно здоровье? Чтобы дольше жить… А если я не смогу курить, зачем тогда жить?»

— О чем задумались? — спросила Нермин.

Сначала Джевдет-бей попытался принять печальный и озабоченный вид, будто думает о чем-то очень серьезном, и протянул:

— Да так… — но потом вдруг разозлился на себя за притворство и пробормотал: — Ни о чем я не думаю.

Вскоре Ниган-ханым позвала гуляющих по саду внуков, а Нермин велела им идти наверх и ложиться спать. Перед тем как они ушли, бабушка ласково их расцеловала. Кажется, они хотели подойти и к дедушке, но он выглядел слишком задумчивым.

— Ах, пожалуйста, не докуривай ты до самого кончика! — сказала Ниган-ханым, показывая на окурок в руке мужа. Заметив по его лицу что он разозлился, решила сменить тон: — Ты сейчас пойдешь вздремнуть, да?

— Нет! Я буду работать.

— Как знаешь.

«Да, я знаю!» — кипятился про себя Джевдет-бей. По правде говоря, ему хотелось лечь поспать, но ласковый голос жены разбудил в нем дух противоречия. «Больше днем спать не буду! Говорил ведь уже!» Он решил немного прогуляться по саду, чтобы разогнать сон, а потом пойти наверх работать.

Уже два месяца Джевдет-бей трудился над своими мемуарами. Он понял, что ходить в контору теперь незачем. Все решения принимались без него, его мнением не интересовались, даже чтобы просто потешить самолюбие старика, а если он свое мнение все-таки высказывал, его выслушивали, но поступали все равно по-своему. Вскоре после того, как Осман взял личные расходы отца под свой контроль, Джевдет-бей заявил, что отныне хочет работать дома. Все этому решению обрадовались и стали говорить, что оно пойдет на благо его здоровью. Ниган-ханым была довольна, что муж теперь не будет изнурять себя мыслями о делах и подниматься каждый день пешком на шестой этаж (в здании, где теперь находилась контора, не было лифта), а все время будет рядом с ней. «Но я не все время рядом с тобой, я работаю! — думал Джевдет-бей. — Работаю, пишу воспоминания, делюсь своим опытом с теми, кто будет заниматься торговлей после меня!» Он поднялся с кресла и, желая уйти подальше от взглядов сидевших под каштаном, направился в глубь сада.