Поцелуй богов - Адриан Антони Гилл

— Можно посмотреть вот это?

«Четыре четверти», первое издание, совсем непотрепанное и подписанное.

Продавец открыл дверцу и благоговейно подал тоненький томик. Бумага чайного оттенка, теплая и шероховатая. Из-под обложки, словно джинн из бутылки, выпорхнул неуловимый, как пыль, но мощный, как гром, запах. Запах пустых комнат, влажного твида, теплого красного дерева, выдоха грусти и сосредоточенности сквозь пожелтевшие зубы, ненайденных слов и одного лишнего слога. Внутри у Джона похолодело от воспоминаний и почтительности. Запах первого поэтического издания — как лосьон после бритья на челе цивилизации.

Он открыл форзац. Миниатюрная подпись, разборчивая и сосредоточенная — прямая противоположность автографов знаменитостей, размашистых, расточительно любвеобильных и взбалмошных. Картонный переплет и целлюлозная желтая тетрадка — насколько это выше истерического бисирования, оваций стоя и исписанных закорючками программок. Джону так захотелось этот томик, что зазвенела кровь в голове.

— Беру.

— Хорошо… Она стоит… — Несколько опешивший продавец назвал цену.

— И еще вот это. — Джон показал на подарочное, невероятно яркое издание «Рубаи» Омара Хайяма в веленевом супере и с иллюстрациями Артура Рэекхэма.

— Хорошо…

Джон, торопясь, с напыщенным росчерком, подмахнул чек.

— В каком магазине вы работали? — Подавая сверток, продавец решил немного сгладить свое невнимание.

— Это было давно, — ответил Джон.

— Ну как, купил? — Ли лежала на кровати и смотрела телевизор в окружении непременной ерунды: журналов, факсов, косметики, фруктов и минеральной воды.

— Что купил? — виновато переспросил Джон.

— Дом, конечно, что же еще. Неужели забыл?

— Нет, нет, мы купили.

— И каков он? Где расположен?

Джон немного подумал.

— Честно говоря, не помню.

— Ты купил дом и не знаешь, где он находится? Что ж теперь, вызывать полицию, чтобы установить адрес?

— Беда. Теперь его усыновит Армия спасения. А в восемнадцать лет, разгневанный, он пожелает узнать, почему мы его бросили.

— Хеймд должен знать.

— Хеймд знает все.

— А как он выглядит?

— Большой и пустой. Но уверяю тебя, на следующей неделе в нем будут все мыслимые удобства.

— На следующей неделе? Не могу ждать до следующей недели. Этот отель сводит меня с ума. Не гимнастический зал, а средневековый базар оружия.

— Послушай, ты какую любишь мебель: старинную или современную?

— Модерн.

— Слава Богу, я так и сказал. Хорошо, что у нас общий вкус на мелочевку. Я купил тебе подарок.

— Ты?! — Ли села на кровати и захлопала в ладоши. — У меня для тебя тоже кое-что есть.

Он отдал пластиковый пакет и в обмен получил вытащенный из недр постели профессионально упакованный сверток.

— Книга! Ты мне даришь книгу! Я еще ни разу не получала в подарок книги!

— Эта не заумная и не смешная.

— Что правда, то правда, мы не читаем книг, если не собираемся их играть. Старинная. Какая красивая! Омаер Кхам? Так произносится?

— Омар Хайям. Писал любовные стихи. Одни из лучших.

— Как мило и романтично. А теперь, дорогой, открой свой подарок.

Джон потянул за ленточку. Под бумагой оказалась коробка, а в ней часы. Увесистая вещь из платины, с циферблатами, кнопочками и головками на массивном замысловатом браслете.

— Замечательные.

— Тебе нравятся? В прошлом году в Сент-Бартсе все такие носили. Тебе же необходимы часы.

Джон посмотрел на запястье, и память вернула его в прошлое. Он вспомнил, как отец постучал в его спальню.

— Не спишь?

На следующее утро сын уезжал в Оксфорд. Отец вошел в комнату и неудобно устроился на краешке детской кровати под плакатом с изображением Джека Керуака[56].

— Знаешь, мы тобой очень гордимся — и мама, и я. Не понимаю, откуда ты набрался ума — явно не от меня. Мы уверены, что ты справишься. — Он потер руки о фланель брюк, словно вытирал ладони. — Я всегда тобой гордился. Мы хотим, чтобы у тебя от нас что-то было. Чтобы ты вспоминал старого, толстого отца, когда будешь общаться с новыми интеллектуальными друзьями. — Его лицо оставалось в тени, но Джон чувствовал, что у отца на глаза навернулись слезы, и это его смутило. — Ну вот… — Отец достал из кармана часы. — «Омега»… Теперь никаких предлогов для опозданий на занятия. Здесь гарантия, число… Это тебе. Да… они водопыленепроницаемые и противоударные. Ну ладно, спи, тебе рано вставать.

Джон взглянул на простой функциональный механизм с некрасивыми цифрами и потертым ремешком. Он понимал, что часы дорого стоили его отцу. И еще понимал, но не хотел об этом думать, сколько всего воплощали — восемнадцать лет забот и тревог, сомнений и разочарований, наскоков и отступлений. Его отец никогда не терял ни минуты, никогда не совершал ничего непредсказуемого, спокойно считал часы, берег время и делал дело. И эти двое часов аккуратно протикают расстояние от цены до стоимости. Джон расстегнул потертый ремешок и защелкнул новый браслет. Появилось чувство, будто руку поместили в гипс. Он нажал на кнопочку — секундная стрелка побежала по кругу. Еще одно нажатие — ожил маленький циферблат. Жизнь богатых, как у поденок, но длинная, как у черепах.

— Потрясающе! Мне очень нравится! Таких часов мне никто никогда не дарил.

— Ты очень симпатичный. Иди, почитай из своей книги. Мне надо усваивать английское произношение.

— Только предупреждаю, эти стихи нельзя адресовать без разбора. Они обладают явно выраженным повышающим половое влечение свойством. Заводят через пять строк.

— Значит, ты ими уже пользовался?

— Сотни раз. Слушай:

Скорей вина сюда! Теперь не время сну,

Я славить розами хочу ланит весну.

Но прежде Разуму, докучливому старцу,

Чтоб усыпить его, в лицо вином плесну[57].

— Как здорово! — Ли скомкала покрывало, смахнув на пол половину лежавшего на кровати барахла. — Возьми меня сейчас же! Возьми, мой жеребец-трубадур.

Зазвонил телефон.

— Кто-то очень неудачно выбрал время, — рассмеялась она. — Это тебя. — Ли отдала трубку.

— Да?

— Джон, это Клив. Чем занимаешься?

— Декламирую Ли Монтане всего Омара Хайяма. Хочешь послушать?