Смерть моего врага - Ханс Кайльсон

Я больше не могу ждать. Эта смерть… Я больше не могу ждать его смерти. Когда-нибудь эта весть придет, может быть, завтра. Или даже сегодня? Да, может быть, завтра, но я не могу больше ждать и до завтра.

Я получил известие, которого давно страстно желал. Не указано ни место, ни время. Значит, он нашел где-то свой конец уже несколько недель назад, покинутый всеми. Нашел ту смерть, которая единственно была ему суждена, погиб от собственной руки, а не сказочной смертью. Его могила неизвестна. Я заканчиваю эти записки, он сам их закончил. Одним ударом, будто за одну ночь свершилась его судьба, но для меня это продолжалось столетиями.

Меня охватывает мрачное настроение, я сижу здесь и размышляю о тех, кто был мне близок, кто был мне дорог, и обо всех сразу, кого утратил из-за него. Я испытываю скорбь и боль, жизнь моя опустела, я чуть было не написал, что с его смертью жизнь моя еще больше опустела. Но во мне уже шевелится сомнение, я прислушиваюсь к себе, не подаст ли свой голос радость, что наконец-то он мертв. Его нужно было убить!

Он убил себя сам.

Да, я с самого начала знал, что я его потеряю, во мне не возникло ни малейшего сомнения в том, что не он меня, а я его потеряю. Он вряд ли бы смог жить дальше один, наконец-то оставшись без меня. Мое присутствие беспокоило его. И беспокойство гарантировало ему долгое время существования. Пока он мог отвергать меня, у него была твердая почва под ногами. Как только ему все удалось и он стал победителем, он тут же снова ее потерял. Глупец, он боролся во мне со всем тем, чему никогда не осмеливался поглядеть в глаза в себе самом. В итоге он использовал меня, чтобы в бешенстве скрыться за мною от самого себя. Он никогда не знал себя. Я любил в нем то, чего не мог уничтожить в себе самом. Я хотел предотвратить эту утрату, я думал, что в моей власти предотвратить ее и преобразовать в нечто непреходящее. И я забыл многое, и мне пришлось закрыть глаза на другие утраты, которых я не заметил и которые теперь причиняют боль. Глупец, я не замечал, что погибаю.

Но и тогда я не совсем его покинул. Я знал, что это он предаст и покинет нашу вражду. Если угодно, я даже немного рад, что он теперь мертв. И одновременно испытываю боль утраты. Почему? Он забрал в свою смерть кусок моей жизни, и это необратимо. И его смерть заронила в меня свое сокрушительное семя.

* * *

— Я возвращаю ваши записки.

Адвокат сидел в своем кабинете за письменным столом, заваленным бумагами. В воздухе висело марево сигарного дыма.

Он вышел из-за стола мне навстречу и сказал:

— Мои записки? Неужели вы и впрямь думаете… Они не мои.

Он рассмеялся.

— Они подлинные, — продолжал он.

Я вручил ему папку.

— Сигару?

— Спасибо.

Мы сели.

— Ну и как? — начал он снова. — Скажите наконец что-нибудь, говорите же!

Странная манера провоцировать собеседника на высказывание.

— Что вы хотите услышать?

— Ничего определенного. Вам понравились записки? Ну, поделитесь своим мнением.

Я рассмеялся.

— Не станете же вы ожидать от меня критического разбора, — сказал я. — Эстетическая оценка — самая большая мистификация, ей поддаешься легче всего. Кроме того, в заметках очень ясно сказано, что они не задумывались как литературный продукт. Было бы неблагородно не принимать этого в расчет.

— Дипломатичный ответ, — возразил он. — Я получил рукопись от автора с заверением, что в ней не содержится ни слова, которое подвергнет меня опасности, если я ее сохраню.

— И вы ему поверили?

— Поначалу да, но тогда я еще не прочел ее. Позже, я в нее заглянул.

— А потом?

— Я закопал ее. По бумаге видно, что она промокла. Мы живем в стране, где полно воды.