Таежный бродяга - Михаил Демин

Помимо Человека-Профиля, здесь, за конторкой, обитала также темноволосая, смуглая девушка — Ольга, совмещавшая обязанности уборщицы и курьера. Лицо ее — в отличие от начальника — привлекало другим… Оно было прекрасно! Такую строгость линий и классическую чистоту я видел, пожалуй, лишь на полотнах старых мастеров… И эта боттичеллиевская красавица была глухонемой.

Мы обменялись с ней взглядами, и я уловил там, в тени пушистых ресниц, какое-то смятение, некий странный тревожный блеск… И подумал, с чувством острой жалости, что красота для нее вовсе не утешение, не благо. Скорее, наоборот, — лишняя тяжесть, дополнительное мучение. Ведь это действительно ужасно: иметь так много и, в результате, не иметь ничего! Быть как бы отмеченным печатью неба, а жить среди отверженных… И знать, что это навечно, что избавления — нет.

Были в этом заведении и другие экземпляры, но к ним я старался уже не присматриваться.

Весь остаток марта я провел, слоняясь по городу… Я бродил, увязая в слякоти и ежась от пронизывающего ветра. Ветер шел из Монголии и был резок и холоден; он бушевал над низкими крышами, гудел в проводах и дребезжал ржавой жестью вывесок.

Надо было срочно устраиваться на работу. И я искал ее упорно. И никак не мог найти.

Тут имелись некоторые сложности. Дело в том, что на каждом крупном предприятии существует отдел кадров. И там при поступлении непременно требуют паспорт и трудовую книжку, содержащую послужной список… Так вот, книжки такой я не имел. А паспорт у меня — вы сами знаете — был неважный и к тому же просроченный. Я его, правда, слегка подновил, подправил (вспомнил старую блатную науку!), но все же вид он имел сомнительный…

В одном из строительных управлений меня спросили напрямик: «Откуда вы такой? Ни одного документа о прошлой деятельности… Да и паспортишко какой-то липовый… И, кстати, где ваш военный билет? Уж не с луны ли вы свалились?» — «А разве я похож на лунатика?» — попробовал я отшутиться. «Конечно, — сказали мне, — или на лунатика, или на беглого каторжника…» И я поспешил исчезнуть. И отчетливо понял: в моем положении надо «ходить опасно». Соваться повсюду нельзя!

Лучше всего, разумеется, было бы затесаться в какую-нибудь мелкую мастерскую, в кустарную артель, или же — подыскать поденную, временную работенку… Но и это тоже оказалось делом непростым! Если в отделах кадров требовались документы, то здесь — личные контакты, знание среды и обстоятельств.

А я ведь не знал ничего и был чужим для всех! И действительно чувствовал себя — как бы свалившимся с луны…

Бродя по Абакану, я частенько пересекал центр города, и на глаза мне все время попадалась вывеска. (Красные литеры на черном фоне, окруженные дубовыми — или фиговыми? — листочками.) И как-то раз, остановившись перед ней, я подумал: а может — зайти? Рискнуть? Три прежние попытки не удались — что ж… Сделаем четвертую! Уже не по правилам игры, а против них! Фортуна лукава, переменчива, и — кто знает? — вдруг она мне теперь улыбнется… Вот именно теперь?!

Вывеска завораживала, притягивала. Поколебавшись с минуту, я решительно шагнул к дверям, толкнул их — и очутился в редакции.

Первый этот мой визит был, в общем, недолгим. Я познакомился с литературным консультантом Виталием Дубининым. Отрекомендовался лесорубом. А затем объяснил, что — пишу. Увлекаюсь поэзией и прозой. И вот хотел бы кое-что показать… Я человек простой — из тайги, из народа — и любой совет и помощь со стороны культурных людей приму с благодарностью. Он пробормотал уныло:

— Выращивать народные дарования — наша прямая задача.

— Так, значит, я вам принесу?..

— А вы уверены, что приносить — стоит?

— Не знаю, — потупился я. — Мне кажется — да!

— Н-ну, если вам так кажется…

Общение с народом, судя по всему, никак не радовало консультанта. Вид у него был сонный, губы обвисли. И говорил он невнятно и прерывисто — словно бы борясь с зевотой:

— Приносите… Посмотрим… Но учтите: я принимаю по вторникам и пятницам. Только в эти дни.

Была как раз пятница. До следующей встречи оставалось немного — и я решил к ней подготовиться получше, пересмотреть и заново почистить рукописи, отобрать самое зрелое, самое яркое.

Ты еще у меня проснешься, перестанешь зевать, думал я, ты еще, друг мой Дубинин, поймешь, с кем имеешь дело — с каким лесорубом! Я тебе покажу, сукин сын, что такое «народные дарования»!

Я сидел в своем углу, на железной скрипучей койке. Поставленный поперек ее чемодан заменял стол. На нем разложены были бумаги — и я перебирал их, дымил папиросой.

Углубленный в мысли, я как бы отключился от окружающего. И уже не замечал храпящей, сонно ворочавшейся, дурно пахнущей этой ночлежки. Я был сейчас далеко… Но кто-то внезапно приблизился и остановился, сопя, у кровати. И тотчас же я вернулся в реальность.

Я не любил, когда кто-нибудь оказывался за моею спиной: любое дыхание сзади могло означать опасность… И, очнувшись, я обернулся резко, и вскинул голову, и увидел громоздкого, непомерной толщины человека. Он был пьян. И возвышался надо мной, слегка покачиваясь, засунув руки в карманы грязных клетчатых панталон. Редкие волосы на его черепе стояли дыбом. Под глазами набрякли лиловые мешки.