Жестяной пожарный - Василий Зубакин

Я воспринял это любезное приглашение только как вежливую фигуру речи. И ошибся: великий британец был начисто лишен куртуазных манер.

Через некоторое время, оказавшись в Лондоне, я с улыбкой вспоминал приглашение Черчилля «приходить» и, разумеется, не собирался им воспользоваться – почти с тем же успехом, как мне казалось, я мог бы планировать визит к королеве. Телефонный звонок из секретариата Черчилля стал для меня полной неожиданностью.

– Господин премьер-министр приглашает вас на рабочий завтрак в свою резиденцию, – сказал мне секретарь.

Не стоит говорить о том, что приглашение было принято с благодарностью. Рабочий завтрак на Даунинг-стрит, 10 – это не частная встреча на вилле «Тэйлор» в Марракеше. Зачем я ему понадобился? Явно не для того, чтобы выпить со мной чашку доброго английского чая с молоком.

Стол к завтраку был сервирован в зале для торжественных приемов, обставленном старинной мебелью, словно доставленной сюда из музея. За столом, в ожидании появления хозяина, перебрасывалась пустыми репликами дюжина гостей, несомненно хорошо знакомых друг с другом, – верхушка военно-политического аппарата империи была представлена здесь едва ли не полностью. Кроме меня среди приглашенных оказался еще один иностранец – американец мистер Рид, влиятельный советник президента Рузвельта, до прихода в политику процветавший в большом бизнесе в должности председателя правления корпорации «Дженерал электрик», а затем ушедший на госслужбу и возглавивший в ранге министра миссию США по экономическим вопросам в Лондоне. Все прочие, кроме нас, представляли за рабочим завтраком Великобританию – генералы, маршалы родов войск, чиновники высшего звена и высокопоставленные дипломаты. Вглядываясь в лица приглашенных к завтраку англичан, я мучился вопросом: что мы здесь делаем – мистер Рид и я? Можно было с долею сомнения предположить, что Рид вызван сюда как свидетель какого-то важного разговора – для незамедлительной передачи его содержания своему президенту. А я? А я в таком случае мальчик для битья, мишень для атаки со стороны Черчилля по ходу предстоящего неприятного разговора, ради которого мне и было направлено приглашение на этот рабочий завтрак. Непривлекательная ситуация…

Открылась дверь, ведущая в зал из глубины резиденции, и в комнату стремительно вошел, почти вбежал премьер-министр. Лакей отточенным движением отодвинул хозяйское кресло во главе стола, и Черчилль в него опустился. Можно было начинать.

– Позвольте представить вам, господа, нашего гостя из Алжира: рыцарь плаща и кинжала господин Алый Первоцвет! – премьер явно хотел придать завтраку неофициальный тон.

– Ну, если быть точным, то так надо называть моего брата Анри – он монархист, а я республиканец, – парировал я с улыбкой.

– Не спорьте, барон. Это ваше новое имя, и оно стало уже почти официальным – я так назвал вас в письме президенту Рузвельту!

Черчилль недвусмысленно дал мне понять, что американцы знают о наших переговорах в Марракеше.

– А в сороковом году, – продолжал премьер, – я даже предлагал создать у нас спецслужбу «Алый Первоцвет», чтобы тайно вывозить для вашего де Голля ценных офицеров и специалистов из Франции!

За завтраком разговор непринужденно перескакивал с одной стороны стола на другую, подобно теннисному мячику. Обсуждали лисью охоту, положение на русском фронте, перспективы Рузвельта на переизбрание. Один из военных со знанием дела толковал о том, что судьбу послевоенного устройства должны решать четыре державы: США, Британия, Россия и Китай.

– Ну нет! – возразил Черчилль. – Китай не продержится и месяца без нашего оружия и нашей авиации. Вместо Чан Кайши я предпочту увидеть за разделочным столом де Голля.

Я поймал на себе поощрительный взгляд хозяина из-под насупленных бровей, но от комментариев воздержался: обсуждать между охотой на лис и военными новостями перспективы Франции на участие в переделке карты мира мне показалось неуместным. Кроме того, холостой выстрел Черчилля был нацелен прежде всего в американца – пусть в Вашингтоне знают, что Лондон намерен придерживаться своей, европейской точки зрения, а признание Сталиным генерала де Голля ничуть англичанам не помеха; умащивая независимого генерала елеем из своего Кремля, коварный «дядюшка Джо» пытается тем самым вбить клин между англичанами и американцами, предъявляющими де Голлю длинный ряд претензий. Лондон не теряет из виду эти раскольничьи действия московских союзников и предпринимает необходимые меры для их нейтрализации.

Покончив с апельсиновым десертом, Черчилль поднялся из своего кресла и, подав знак мне и мистеру Риду, направился в кабинет для узких совещаний, примыкавший к залу приемов. «Вот и пришло время рабочего разговора», – вскользь подумал я, следуя за хозяином.

В кабинете мы остались втроем, рассевшись кружком у низкого журнального столика, на котором белели нарядными островками три чашки и в серебряной бульотке над спиртовкой кипела вода. На высоких деревянных стеллажах отливали темным золотом кожаные корешки старых книг в благородных переплетах. В углу комнаты, рядом с плотно прикрытой дверью, располагался массивный буфет красного дерева, на котором в тяжелых хрустальных графинах покоились горячительные напитки. Помещение, до края налитое живой тишиной, располагало к конфиденциальным разговорам.

– Лучшие апельсины, которые я ел в своей жизни, – несколько неожиданно начал премьер-министр, – мне в свое время прислал из Северной Африки господин Фланден. Возможно, мне не следовало об этом вспоминать в присутствии комиссара д’Астье, – и Черчилль сочувственно на меня взглянул, – но теперь господин Фланден ничего не может мне прислать, потому что сидит в тюрьме во французском Алжире. Я говорю об этом с глубочайшим сочувствием к узнику, неоценимые услуги которого мне и американцам, – взгляд в сторону Рида, – отнюдь не исчерпываются присылкой апельсинов.

– Слушаю с превеликим вниманием… – выдавил я в ожидании дальнейшего развития темы.

Рид сидел совершенно неподвижно, словно превратившись в одно большое ухо. Обо мне и говорить нечего: Фланден был одним из той тройки, на неприкосновенности которой настаивал Черчилль во время нашей неофициальной встречи в Марракеше.

– Нас вообще настораживает эта поголовная чистка, которую вы затеваете, – ворчливо продолжал Черчилль.

Я отметил про себя это «нас». Американцев, что ли, он имеет в виду? В Британии ему нет нужды прибегать к местоимению «мы», вполне достаточно одного «я».

– Оппозиционные нам политические движения, – привел я свой довод, – прежде всего коммунисты, набросятся на нас, как волки на стадо овец, если мы не проведем открытую и прозрачную люстрацию. Чистка – наказание за предательство. Генерал де Голль прав, настаивая на этом. Народ не простит нам полумер.

– Народ… – потянувшись за сигарой, повторил Черчилль. – Народ ничего не решает, так он устроен. За народ решают руководители. Народ выполняет лишь декоративные функции, и вам это известно, барон! Французы, вместо того чтобы строить баррикады, выжидают и высматривают, куда склонятся чаши весов войны; это и есть назначение сценической декорации. Решает генерал де Голль, стоящий во главе «Сражающейся Франции», и он совершенно прав! Вы согласны?