Мэр - Павел Астахов

Высланную митрополитом Гермогеном «группу поддержки» остановили на полпути к зданию суда – милиция выясняла, является ли это внезапное шествие несанкционированным пикетом или митингом. Опоздал к началу и сам владыка: церковное расписание редко совпадает с мирским. Теперь он быстро и все же величественно шествовал вдоль металлической ограды Центрального суда, и богобоязненные граждане кланялись и протягивали сложенные «ковшиком» руки ладонями кверху для получения благословения. И владыка ласково благословлял, но темпа ходьбы не снижал. Увидав предстоятеля региональной епархии, молитвенное стояние склонило головы, а красный митинг заволновался. Организатор Алик нервно забегал из стороны в сторону, не подавая никаких команд, отчего ветераны коммунистических массовок растерянно затоптались и перешли на шепот, не понимая, как реагировать на появление столь значимой фигуры на стороне политических оппонентов. Алик судорожно набирал номер мобильного телефона, дозваниваясь своему неведомому и невидимому боссу. Наконец кто-то ответил, и лохматый активист-пропагандист зашипел в трубку:

– Сам. Я говорю: сам пришел. Да-да, Гермоген. Ну да, здесь уже, возле суда. Чего делать-то? Ну, мои готовы. Как скажете… – Разговор прервался, а четких инструкций так и не поступило.

Алик убрал трубку, закурил сигарету и стоял молча, зло затягиваясь горьким табачным дымом, пока владыка не прошествовал мимо, не обращая внимания на волнующихся под красными знаменами демонстрантов.

Он прошел калитку и остановился перед зеркальными дверями парадного входа. Был еще задний двор и вход для сотрудников конвоя, судебных приставов и доставки заключенных. Внимательно оглядев многочисленные объявления, сообщения и предупреждения: «Вход в здание суда с 9:00. СТРОГО!», «Пронос видео– и фотоаппаратуры только с разрешения Председателя суда!», «Обед с 12 до 13», «Исполнительные листы временно не выдаются», – митрополит открыл дверь и сделал шаг через порог. В узком коридоре путь преграждала огромная арка металлоискателя, в которую втиснулись два упитанных судебных пристава-исполнителя в одинаково мятых черных куртках и погонах подполковников.

– Вы к кому? – хором спросили судейские.

– За справедливостью, дети мои, – почти ласково молвил митрополит и перекрестился. Он внимательно и пронзительно взирал своими необыкновенно голубыми глазами на мнущихся и нервничающих приставов. Гермоген сделал еще один шаг, и приставы, словно онемев, уже было начали уступать дорогу и, опустив глаза, расходиться по бокам от арки. Но увидев нерешительность и замешательство подчиненных, в дело вмешался главный районный пристав, оказавшийся позади первой линии обороны. Он подскочил сзади к отступающим и подтолкнул их с силой вперед. Оставаясь за спинами своих подчиненных, главный вмешался в разговор:

– Так! Отец, сегодня суд закрыт. Посторонних прошу очистить помещение. – Его маленькие желтоватые глазки поблескивали угрожающе и ненавидяще. Он покусывал губы и нервно сжимал короткую резиновую дубинку, висящую на поясе.

– Вы, очевидно, начальник здешний? – размеренно вопросил владыка. – Я обращаюсь к вам за помощью. Я иду в ваш суд. На процесс по делу нашего мэра. – Митрополит сделал ударение на «ваш» и «наш», поставив четкую границу между всенародно избранным мэром и судебным охранником.

Это явно задело пристава-начальника:

– Ваш мэр арестован и лишен полномочий, а наш суд разберется без посторонней помощи в уголовном деле. Вы, уважаемый, лучше идите по вашим делам, по церковным. Не надо вмешиваться в наши, в государственные. – Нахальный пристав торжествовал. Ему казалось, что он крайне удачно парировал скрытый упрек этого попа. Его подчиненные, хоть и лишились временно дара речи по непонятным для них причинам, но, тоже соглашаясь, закивали.

– Сын мой, вы напрасно отказываетесь от помощи граждан. Именно права и свободы граждан, в том числе участвовать в осуществлении правосудия, есть смысл и суть деятельности государства. – Владыка легко и без запинки практически процитировал Конституцию. Его речь лилась плавно и величаво, голос звучал ровно и торжественно, как будто говорил он не в грязной прихожей районного суда, а с Главного кафедрального амвона. Молчавшие приставы открыли рты. Их начальник еще больше сузил глаза и заскрежетал зубами.