Две коровы и фургон дури - Питер Бенсон

– Думаю, Эллиот, что тебе не следует волноваться. Мы держим под контролем все порты, аэропорты, вокзалы – ему из страны не выбраться.

– Постойте, но вы только что сказали, что на девяносто девять процентов уверены, что он уже покинул на фиг страну, к чертовой матери!

– Конечно. Понимаешь, Эллиот, мы думаем…

– А я думаю, – сказал я, – что важно то, что он думает, а не вы. Потому как, судя по прошлому разу, вы-то думать не большие мастера.

– Слушай, – Поллок снова испустил тяжелый, усталый вздох. Я слышал, как этот вздох покидает его легкие и улетает прочь. Вздох отчаяния. – У тебя же есть мой номер телефона. Если увидишь его или заметишь что-нибудь подозрительное, звони немедленно.

– Не волнуйтесь, – сказал я, – непременно позвоню. – Я посмотрел на трубку, раздумывая, хочу ли я сказать ему еще что-нибудь, но потом молча положил ее на рычаг.

Я пил чай. Я теперь все время пил чай. Стал настоящим профессионалом по части заваривания чая. Я нагревал чайник, заливал заварку свежей, только что вскипяченной водой и оставлял настаиваться ровно на четыре с половиной минуты. Потом добавлял свежее молоко, иногда сахар, но не всегда. А когда я не пил чай, не глядел в потолок или не болтал с кошкой, я ехал в больницу к Сэм. Я смотрел, как мужественно она борется с болью, превращая боль и тьму во что-то хорошее и светлое. Иногда у нее сидела Роз, иногда Дейв, Дон, Дэнни или все вместе, и тогда мы рассаживались на пластмассовых стульях вокруг ее кровати и рассуждали об огороде, урожае, о том, когда снова пойдет дождь, о торфяных пожарах в Эксмуре и ценах на коричневый рис. Но чаще всего был только я – с корзинкой фруктов, немытой мордой и дурацкими разговорами о чае и всякой прочей ерунде.

Через две недели после того, как Сэм вышла из комы, ей разрешили вставать. Первые шаги от кровати до двери и обратно дались ей нелегко, но уже спустя несколько дней она сама ходила до туалета, а вскоре врачи сказали, что переведут ее из реанимации в обычную палату. В день, когда ее перевели, я впервые познакомился с ее родителями. Если честно, я страшно нервничал и ожидал самого худшего, но, прежде чем я успел вымолвить слово, ее мать взяла меня за руку и сказала:

– Саманта рассказала нам, что с вами произошло. Мы хотим сказать, что не виним вас в произошедшем. Наоборот, нам очень приятно с вами познакомиться. Саманта говорит, что все это время вы не отходили от ее постели.

Я не знал, что на это ответить кроме «Спасибо!». Отец Сэм посмотрел на меня поверх очков. Он напоминал старого строгого учителя, и я не был уверен, что он согласен с мнением жены. Он просто молча кивнул головой и сказал, что пойдет посмотрит, как там машина, а когда он ушел, его жена сказала:

– Не обращайте на него внимания, Эллиот. Он всегда такой с новыми людьми. Стесняется. Он скоро привыкнет к вам, вот увидите.

Сэм выделили отдельную палату с видом на небольшой палисадник, деревья и холмы вдалеке, и через пару дней она попросила, чтобы я принес ей альбом для рисования и мелки, и начала рисовать пейзажи. Поля, на которых пасутся овцы. Деревья с листьями и без листьев. Волны, накатывающие на берег, аккуратные фермы на холме. Одну картинку со стадом коров на заливном лугу Сэм подарила мне.

– Я повешу ее на стену, – сказал я.

Я приклеил ее скотчем прямо над своей кроватью, посмотрел на нее и увидел себя в сапогах посреди луга, увидел птиц, с криком разрезающих воздух над моей головой. Я услышал музыку, звуки рояля – тихие и осторожные, словно их играл кто-то понимающий. Играл, опускаясь в печальные ноты, наклоняясь вслед за звуками. И замирал в ожидании, точно жених у простого алтаря.

А когда я не сидел возле Сэм и не вглядывался в ее картину, отец брал меня на работу с собой. Однажды я попытался объяснить ему, что устал, но он строго прикрикнул на меня – нечего мне сидеть дома и страдать тоску! Так что пришлось мне ехать с ним и делать то, что он мне велел, как и положено хорошему сыну. Он тогда работал в Батеолтоне, в огромном старинном доме с полуразвалившимся теннисным кортом, дырявым парником и заросшим сорняками огородом. В доме жили две сестры, они унаследовали этот дом от своего отца. Они надевали на прогулку бриджи, твидовые полупальто и повязывали на голову шарфы. Одна из сестер занимала во время войны какой-то важный пост, другая была скульптором. Они ревниво охраняли свой мир от посторонних глаз и только холодно кивнули мне, прежде чем объяснить отцу его задание: накопать картошки, убрать во дворе и подстричь тянущиеся вдоль дорожки кусты. Я уселся в тени на перевернутый ящик и стал смотреть, как отец копает картошку.

Я и раньше не наблюдал за его работой, а уж в течение нескольких часов так точно никогда. Он работал медленно, методично окапывая увядшие стебли, вытряхивая на поверхность земли коричневые клубни. Клубни он брал осторожно, как будто они могли разбиться, счищал с них землю и складывал в корзинку. Отец выглядел как часть пейзажа, как еще одно дерево в этом саду. Пару раз он потянулся, чтобы размяться, потер спину, затем снова вернулся к работе. Он не просил меня помочь – казалось, ему вполне достаточно того, что я сижу рядом. Мой добрый, выдубленный ветром и солнцем отец. Я знаю, он тревожился обо мне, но работа помогала ему превратить эту тревогу во что-то хорошее. Он тоже обладал силой и магией – не такой, как мама, но все равно ощутимой, реальной и зримой. Через пару часов отец закончил копать, присел на ящик рядом со мной и налил нам из термоса по стаканчику чая.

– Да, сынок, когда я был молод, все было по-другому. Никогда у меня не было твоих проблем.

– Я вообще не знаю никого, у кого были бы мои проблемы.

– И я не знаю.

Чай был тепловатый, слабый и отдавал железом, я с трудом тянул его, ожидая, что отец скажет мне еще что-нибудь. Но он только вздохнул и покачал головой.

Тогда я сказал ему тихо:

– Папа.

– Что, сынок?

– Прости меня.

– Ну ладно, чего там, – пробормотал он смущенно, – не надо ничего говорить. Только пообещай мне одну вещь.

– Какую?

– В следующий раз, когда заметишь, что к тебе приближается неприятность, перейди на другую сторону улицы.

Я рассмеялся:

– Хочешь, я поклянусь тебе в этом?

Нет, – сказал отец, – твоего обещания мне вполне достаточно. – Он улыбнулся, потрепал меня по плечу и откинулся на теплую изгородь, подставив лицо солнцу.