Танцующая в Аушвице - Паул Гласер

На 75-летие моего отца в числе прочих гостей приезжает его кузина из Амстердама. Оживленная, полная энтузиазма дама по имени Сюзи, которую прежде я никогда не видел. Сюзи Роттенберг-Гласер. От нее я узнаю, что она — самая младшая кузина отца и единственная из семьи, точнее, оставшейся семьи, кто поддерживает отношения с моим отцом. После окончания войны отец избегал всех контактов с семьей, и лишь она одна стала для него исключением. Не знаю почему, но она показалась мне из того типа людей, которые привлекательны сами по себе и приходят в гости безо всякого приглашения, вот как сегодня — на отцовский день рождения. По окончании вечера она приглашает меня как-нибудь заглянуть к ней на огонек. Поскольку мне стало любопытно и я хотел побольше узнать о нашей семье, через пару недель я навещаю ее в Амстердаме.

Сюзи рада меня видеть, радушно приглашает войти в дом и, угостив чаем, приступает к рассказу о своей жизни.

Она единственная из семьи уцелела и дважды была на волосок от смерти. Однажды перелезла через высокую стену на заднем дворе еврейского детского дома в Амстердаме, где тогда работала. Ей одной удалось сбежать в тот самый момент, когда нацисты уже ломились в двери приюта. В другой раз она спаслась благодаря тому, что одна из двух женщин, у которых она пряталась на чердаке, при проверке, натянув на себя шапку и укутавшись в шаль, нырнула в постель и принялась надрывно кашлять. У меня скарлатина, сообщила она вошедшим немцам — и те тут же повернули обратно. Уж больно они боялись инфекций, с усмешкой поясняет Сюзи. То, что я тебе сейчас рассказываю, мне долгое время приходилось держать при себе, теперь уже серьезно говорит она. Лишь спустя многие годы и при помощи психолога я смогла наконец об этом заговорить. А рассказывать об этом тебе мне легче, чем собственным детям. Те об этом вообще знать ничего не желают.

Сюзи делится со мной и другими историями. Про свою мать и ее брата, их обоих выдали нацистам, и они погибли в Аушвице. Про своего мужа, который смог убежать от нацистов и пешком (это путешествие длилось больше года) достичь Англии. И, конечно, про тетушку Розу, когда я спросил ее об этом.

Роза — кузина Сюзи, старше ее на 11 лет. Перед войной из-за разницы в возрасте у них не было никакого общения друг с другом. Она рассказывает мне, как в свое время смотрела на свою старшую кузину Розу.

— Когда — еще подростком — я шла с матерью по улице и мы встречали Розу, мне полагалось смотреть в противоположную сторону, — с улыбкой говорит Сюзи. — Моя матушка была довольно чопорной женщиной, а появление красотки Розы в окружении ухаживавших за ней мужчин должно было пагубно воздействовать на мою детскую психику.

— А вот после войны мы с Розой крепко подружились, — продолжает Сюзи. — Не сразу после войны, впрочем, а несколько лет спустя…

Роза бывала у нее в гостях в Амстердаме, а Сюзи ездила к ней в Стокгольм.

— От того, что Розе довелось пережить, просто волосы встают дыбом, — задумчиво говорит она, но, несмотря на мои расспросы, не произносит больше ни слова.

Впрочем, я все равно настойчиво задаю свои вопросы, и наконец Сюзи продолжает:

— Розу предал ее собственный муж, она сидела в нескольких концлагерях, и с нею происходили ужасные вещи. Моя подруга, которой удалось выжить в Аушвице, рассказывала мне вскоре после войны, что она встречала в этом лагере Розу и что Роза спала там с эсэсовцем…

— Но кто я такая, чтобы ее судить, — добавляет она. — Роза выжила в этом аду, и лишь это имеет значение.

Но потом, уже безо всяких колебаний, она продолжает рассказ:

— Два человека, которых я встретила после войны и которые вернулись живыми из Аушвица, спрашивали меня, не состою ли я в родстве с Розой, поскольку у нас одна и та же фамилия. С той самой Розой, которая в лагере спала с немецким офицером, не преминули они уточнить. Я тогда не созналась, что мы с Розой, хотя и носим одну фамилию, являемся кровными родственниками…

— …Сразу после войны все было черно-белым, — поясняет Сюзи. — И кто имел дело с немцами, тот поступал дурно. И спать с немцем тоже было дурно. Но утверждать так можно было, лишь не имея ни малейшего понятия, что в действительности происходило в лагере. Чтобы выжить, тебе не только должно было повезти, но тебе еще при этом приходилось лгать, воровать и подличать. И выживать, как правило, за счет других. Украдешь у другого хлеб — и выживешь, но тогда умрет тот, другой. Выставляй себя специалистом, даже если таковым не являешься, и тогда тебя отправят работать на военном производстве, а другого отправят в газовую камеру. Может, Анна Франк и выжила бы в лагере, если бы незадолго до освобождения кто-то из заключенных не украл у нее хлеб. Анна погибла за три дня до освобождения. И такой была вся грубая, неприкрытая лагерная реальность…

Этими словами Сюзи оправдывает Розу.

Конечно, мне известны подобные случаи по историческим книгам, мемуарам и документальным хроникам, однако всегда эта информация была для меня отстраненной и абстрактной. Но чем чаще я слышу истории о судьбах людей, невозможном выборе, перед ними поставленном, о трусости, произволе, злом роке, мужестве, предательстве и смерти, тем быстрее исчезает моя отстраненность. Все это трогает меня, приводит в замешательство, и я стыжусь своего безразличия прошлых лет.

Две вещи особенно поражают меня в ответах Сюзи.

— Ни одно правительство не помогло, никто нами, евреями, не интересовался, — рассказывает она. — Не только голландцы, но и союзники — британцы, американцы, французы — все отказались от нас. Мы остались в полном одиночестве. Союзникам было известно про газовые камеры Аушвица, они летали низко, бомбили всю Германию, но только не газовые камеры, о чем их многократно просили. Корабли с евреями-беженцами другие страны к себе не пускали, а просто отправляли обратно. Так поступали среди прочих американцы и англичане. Помогали нам лишь отдельные люди…

На мой вопрос, почему после войны немногие выжившие не пытались разоблачить своих палачей и предателей, которые зачастую жили с ними на одной улице, Сюзи отвечает:

— После войны мы были настолько сломлены, что у нас не было сил никого выводить на чистую воду. Многие из нас пережили освобождение дважды. Конечно, все мы были счастливы, что немцы убрались восвояси, но вместе с освобождением пришла неопределенность, потому что мы не знали, кто из семьи еще вернется. И вместе с освобождением пришло горе по многим из тех, кто не вернется никогда. Для этого горя в Нидерландах не было места… Популярный в Нидерландах еврейский комик Макс Тайер вскоре после войны говорил: “Я смеюсь, чтобы не заплакать…”