Последняя из Стэнфилдов - Марк Леви

Октябрь 2016 г., Балтимор

Конец дня, как ни странно, не принес ничего нового, а стал скорее отступлением на прежние позиции. Джордж-Харрисон вел себя так, как будто между нами ничего не произошло. За столом я была так молчалива, что ему пришлось отдуваться за обоих. Из-за отсутствия иных тем он стал рассказывать о своей матери. Она вызывала у него безмерное восхищение: всю жизнь была свободным человеком, никогда не изменявшим своим убеждениям.

– Ей было свойственно вступаться за всех обиженных, вплоть до неодушевленных, даже в самых безнадежных ситуациях. – В его тоне звучала гордость. – Признаться, порой она перегибала палку. Когда я открыл собственную мастерскую, она заставила меня отложить деньги на посадку новых деревьев взамен тех, которые я погублю. Это, конечно, перебор, прореживать лес необходимо для его сохранения, но против этого довода у нее всегда был свой: варварская вырубка амазонских джунглей.

Охрана природы на всей планете, защита детства, борьба с социальным неравенством, тиранией и ханжеством, крестовый поход за свободу и толерантность… Ей до всего было дело, но ее коньком была коррупция. Она люто ненавидела всех тех, кто в стремлении к власти и деньгам теряет человеческий облик. Сколько раз я наблюдал, как она кипит от возмущения, читая газеты! Помню ее последнюю вспышку гнева перед тем, как она стала заговариваться. «Каждый день дети умирают под бомбами, от голода, от изнурения и непосильного труда в жутких условиях, и при этом люди выходят на демонстрации против влюбленных, потому что те, видите ли, принадлежат к одному полу. Ну и лицемеры!» Не точно, но она сказала примерно так. Другой ее излюбленной темой была предвзятость правосудия. «Попробуй не заплатить штраф, и у тебя отнимут машину, а тех, кто запросто запускает руку в государственную казну, без зазрения совести выписывает себе умопомрачительные премиальные, мошенничает, набивая карманы, всего лишь снисходительно похлопывают по плечу, и всем все равно!» Иногда я думаю, не из-за этих ли вспышек гнева она в конце концов лишилась рассудка.

Не сказать, что мне наскучили его разговоры, но никогда еще вечер не тянулся так долго. Я надеялась, что он обойдется без десерта, но где там, у него разыгрался волчий аппетит. Я уже завидовала официантке, сновавшей между столами: вот бы поменяться с ней местами! Потом догадалась отпроситься в туалет, чтобы отдохнуть от его общества. Вернувшись, обнаружила, что он уже расплатился и ждет меня, чтобы уйти.

Мы прогулялись до отеля. Выйдя из лифта, он сказал:

– Я прекрасно провел вечер, в отличие от вас. Мне стыдно, кажется, я слишком разболтался. До завтра.

И он оставил меня в коридоре одну. Никакой бушующий вулкан не мог бы со мной сравниться! Я была готова провалиться сквозь пол и рухнуть на нижний этаж. С меня сталось бы подбежать к его двери и забарабанить в нее кулаками, а когда он высунется, спросить, не заметил ли он, случайно, что мой язык побывал у него во рту. Но меня останавливало то, что он все ясно дал понять. С завтрашнего дня я последую его примеру и поведу себя так, словно ничего не произошло.

Спала я плохо, все время прокручивала в голове разговор с отцом. Под утро мне приснился кошмар. Я в роскошном доме Стэнфилдов. Стены внизу обиты деревянными панелями, вверху расшитая золотыми цветами шелковая обивка, полы мраморные, люстры хрустальные. Вижу свое отражение в зеркале: я служанка. На мне полосатая кофточка, на талии ремешок, на рыжих волосах кружевной платок, в руках тяжелый поднос, я неуклюже вползаю с ним в столовую. За огромным столом из красного дерева, на его противоположных концах, восседают Ханна и Роберт Стэнфилд. Между ними высятся серебряные канделябры, громоздится дорогая посуда, мерцают приборы. Моя мать, еще ребенок, сидит, выпрямив спину. Напротив сидит улыбчивый старик. Я приближаюсь к хозяйке, та говорит, что я наклонила поднос и что если я испачкаю персидский ковер, то она вычтет из моего жалованья расходы на его чистку. Потом властным жестом велит мне обслужить остальных. Дедушка подмигивает мне, я подхожу к матери, и она ставит мне подножку. Я растягиваюсь на полу, все за столом хохочут.