Как остановить время - Мэтт Хейг

История моего знакомства с Омаи началась в один дождливый мартовский вторник на булыжной мостовой плимутской гавани. Я мучился с похмелья. В Плимуте я всегда страдал от похмелья. В смысле, я всегда был либо с похмелья, либо пьян в стельку. Гиблое место. Дождь, море, эль. Казалось, тут каждый потихоньку идет ко дну.

Встретив капитана Самюэла Уоллиса, я сразу его узнал: в ратуше на стене висел его портрет. Капитан шагал по пирсу в ярко-синем изящном камзоле и увлеченно беседовал со своим спутником.

В Плимут я приехал всего за месяц до этой встречи. К тому времени надежда найти дочь у меня почти растаяла. Зато я ловил себя на мысли, что пытаюсь разгадать давно мучившую меня загадку: в чем смысл существования, если человеку не для кого жить? Ответа я так и не нашел. Теперь, оглядываясь назад, я полагаю, что страдал тогда от депрессии.

Я подбежал к Уоллису, преградив ему путь, но капитан продолжал идти вперед, и мне пришлось пятиться.

– Я слыхал, вам нужен матрос, – сказал я. – В экспедицию. На «Дельфине».

Уоллис со спутником продолжали шагать вперед. Капитан посмотрел на меня. Подобно многим знаменитостям, героизированным историей, в действительности Уоллис выглядел вовсе не героически, и искусство портного скорее подчеркивало, нежели скрывало его телесные недостатки. Низенький, пухлый, с багровым румянцем. Человек, созданный скорее для пиршеств, чем для мореплавания. Между тем пройдет всего два года, и в его честь назовут остров. Но в ту минуту он с явным презрением буравил меня своими маленькими зелеными глазками.

– Кто ты такой? – бросил он.

– Джон Фрирс.

Я впервые произнес это имя.

Спутник капитана Уоллиса легонько тронул его руку. Почти незаметного касания хватило, чтобы привлечь внимание капитана. Этот человек разительно отличался от Уоллиса. Проницательный взгляд, губы добряка: их приподнятые уголки выдавали интерес к происходящему. Несмотря на погоду, на нем был только черный китель. Это был Тобиас Фюрно, с которым мне предстояло познакомиться ближе. Посреди портовой суеты они остановились возле корзин с крапчато-серой свежепойманной рыбой, поблескивающей под июньским солнцем.

– С какой стати нам брать тебя на нашу посудину?

– Я – человек сноровистый, добрые господа, глядишь, мои умения сгодятся в дальних странах.

– К примеру, какие? – спросил Фюрно.

Я извлек со дна сумки черный деревянный галубет, приложил к губам и сыграл несколько первых нот народной песенки «Бискайский залив».

– Хорошо играешь на дудке, – сдерживая улыбку, похвалил Фюрно.

– Я и на мандолине играю.

Лютню я, разумеется, упоминать не стал. Это было бы примерно то же, что в наши дни сказать на собеседовании с работодателем, что умеешь пользоваться факсом. Такие вещи, как лютня, уже вышли из употребления.

Фюрно не скрыл, что приятно удивлен.

– Гм, – с сомнением в голосе хмыкнул Уоллис, повернувшись к спутнику. – Фюрно, мы ведь не концерт устраиваем.

Фюрно глубоко вдохнул влажный воздух.

– Простите мне подобную дерзость, капитан Уоллис, но я хотел бы заметить, что в таких длительных путешествиях, как наше, музыкальный талант – бесценное умение.

– У меня есть и другие умения, сэр, – сказал я, обращаясь к Уоллису.

Тот насмешливо глянул на меня.

– Я умею ставить паруса, промасливать мачты и чинить снасти. Я умею читать и книги, и карты. Умею заряжать ружья порохом и довольно метко стреляю. Я говорю по-французски, сэр. И по-голландски, правда не так искусно. На ночной вахте не подведу. И это еще не все, сэр.

Фюрно уже еле сдерживал смех. Лицо капитана Уоллиса ничуть не посветлело. Похоже, теперь я ему нравился еще меньше прежнего. Он двинулся дальше, и полы его бархатного камзола хлопали на ветру, точно парус отчаливающего судна.