Любожид - Эдуард Тополь

СССР, г. Минусинск, улица Космонавтов, 24, кв. 17 Г-ну Кацнельсону Борису Игоревичу

Осторожно открыв этот конверт, отец извлек из него сложенный втрое лист с красивой узорчатой печатью, красной бумажной ленточкой и текстом, тоже словно отпечатанным в типографии. Прочитав, он протянул эту бумагу матери Бориса. Та, обтерев руки о кухонный передник, осторожно взяла лист за краешек, села за столик, прочла несколько строк и заплакала.

– В чем дело? – спросил Борис, появляясь из ванной с недобритой, в мыльной пене щекой.

Отец кивнул ему на письмо.

И Борис с первого взгляда понял, что это – вызов.

«Министерство иностранных дел государства Израиль подтверждает приглашение КАЦНЕЛЬСОНУ Борису Игоревичу, 1950 года рождения, выехать на постоянное место жительства в Израиль для объединения с семьей Цви Хабат, проживающей по адресу: Тель-Авив, улица Ха-Ганет, 12».

Кто такие Цви Хабат, ни Борис, ни его родители не имели ни малейшего представления, но точно такой же вызов – только уже от Мордехая Леви, жителя Хайфы, – оказался в их почтовом ящике еще через два дня. И еще ровно тридцать два таких же вызова от различных израильских родственников – по два вызова на душу – получили в эти дни все минусинские евреи, имена которых возил в Москву Борис Кацнельсон. Борис понял, что слова Инессы Бродник насчет легкой руки Раи Донской – правда. И, уже не труся, с легким сердцем, зная наверняка, что он уедет, Борис 22 апреля вылетел в Красноярск, в областной ОВИР. И там, в Красноярске, с ним и произошло главное событие, решившее всю его остальную жизнь.

До отлета вечернего рейса «Красноярск – Абакан – Минусинск» оставалось полтора часа. Слоняясь по переполненному пассажирами аэровокзалу, Борис решил постричься в парикмахерской. Все равно сесть в зале ожидания было негде, к буфету не пробиться, и воздух тут был, как в бане пополам с курилкой. А в парикмахерской можно хоть полчаса посидеть в чистоте, в мягком кресле. И заодно тебя постригут…

Правда, таких умников, как он, было немало, но и тут Борису повезло. Не успела кассирша сказать ему: «Все! Уже закрыто! В восемь закрываем!» – как из-за занавески донеслось: «Катя! Еще одного можешь взять!» «Я опосля восьми-то не останусь, сами будете подметать! – громко крикнула туда кассирша и недовольно повернулась к Борису: – Стрижка – рупь двадцать».

Он заплатил рубль двадцать, взял квиточек, простоял минут двадцать в очереди к буфету, но, боясь пропустить очередь стричься, вернулся в парикмахерскую. И точно – две парикмахерши, работавшие за занавеской, уже освобождались: одна заканчивала брить седого инвалида в кителе без погон и с пустым правым рукавом, заправленным в карман, а вторая достригала мальчика лет десяти. Через пару минут инвалид встал из кресла, поплевал на левую ладонь и, наклонясь к зеркалу, старательно загладил пробор в своих седых волосах.

– Твоя очередь, проходь! – сказала Борису кассирша и начала подметать волосы на полу.

Борис снял шапку-ушанку, сунул ее в рукав мехового бушлата, повесил на рогатую деревянную вешалку-стойку и сел в кресло, освобожденное инвалидом. Из зеркала на него смотрел круглолицый конопатый парень с серо-голубыми глазами, крупным носом и рыжей шевелюрой, слипшейся под пропотевшей шапкой. Подняв ноги, чтобы дать кассирше подмести пол под собой, Борис весело подмигнул этому парню в зеркале – мол, не дрейфь, Борька, все будет о'кей, скоро мы отсюда уедем! Мы уедем в волшебную страну вежливых кассирш, лакированных полов, просторных вокзалов и чистых мостовых, которые по утрам моют ароматизированным шампунем. И все будет о'кей!

Что именно будет с ним о'кей в той волшебной стране, Борис точно не знал, но почему-то после поездки в Москву он совершенно не дрейфил. Что-то случилось с ним там, какая-то новая уверенность появилась и высветилась в нем, как огонь в лампе. И теперь он просыпался по утрам даже раньше будильника. Будто не в темное, как ночь, сибирское утро, промороженное до инея на стенах домов, ему предстояло выйти и не в промерзшем автобусе трястись сорок минут до проходной комбината, чтобы отбыть там постылую смену. А словно там, за стенами комбината и его литейки – жаркой, как ад, возле плавильных печей и холодной, как могила, в десяти метрах от них, – его, Бориса, ждала совсем иная страна – теплая, зеленая и воздушная, как мираж в тундре.

И, еще во сне нацеленный на этот мираж, Борис вскакивал с постели, делал во дворе двадцатиминутную армейскую зарядку, обтирался снегом до пояса, съедал приготовленную матерью яичницу с колбасой, выпивал стакан сметаны и стакан чая с пятью ложками сахара и, светясь сытостью и энергией, говорил матери «шолом» и убегал на автобусную остановку.

Первыми увидели в нем эту перемену остроглазые, как хакасские белки, чертежницы из КБ и крановщицы в разливочном цехе. Буквально на второй день после его возвращения из отпуска он в перерыв, в столовке, в очереди к раздаче, услышал их громкий разговор:

– Эй, литейка, поздравляем!

– С чем?

– А вы что? Сами не видите? Вашему Кацнельсону кто-то в Москве целку-то сломал! Он аж светится ноне!

– Да мы-то видим! А вы-то как разглядели?

Конечно, весь этот громкий, с хохотом разговор был в расчете на него, на то, чтобы, как раньше, заставить его покраснеть до корней его рыжих волос. Но Борис вдруг ощутил в себе не смущенье, а гордость. Словно и в самом деле стал в Москве мужчиной. Он повернулся к этим крановщицам в стеганых ватных брюках и улыбнулся:

– Ох, кому-то засвечу счас тарелкой по кумполу!

– А по другому месту? – тут же ответили ему с хохотом.

Эти шутки и вызывающие просьбы «засветить» («Борис Игоревич, а какое напряжение у вас в подсветке?», «Боренька, светик ты наш ясный! У нас в общаге электричество в двенадцать вырубают. Может, зайдете посветить ?»)продолжались три недели – пока Кацнельсон не пошел в отдел кадров за характеристикой «в связи с намерением выехать в Израиль на постоянное место жительства». Тут сам начальник отдела кадров Семен Аронович Мугер завел его в свой кабинет, запер дверь, положил перед ним чистый лист бумаги и ручку с пером «96»:

– Пиши заявление!

– Какое заявление? – не понял Борис.

– Об уходе по собственному желанию, – твердо сказал Мугер.

Он был давним другом отца Бориса, тридцать лет назад они вмеcте начинали тут строительство этого комбината взамен старинных медеплавильных и железоделательных заводиков. Но отец еще три года назад ушел на пенсию, а Мугер все тянет лямку.

– Так я ж не увольняться пришел, Семен Аронович. Я за характеристикой…

– Получишь, если уволишься! Иначе даже не мечтай! – еще тверже сказал Мугер. – Мне на комбинате сионисты не нужны. Сегодняшним числом – твое заявление, завтрашним – тебе характеристика. Ты понял?

Борис понял, что такой уловкой Мугер ограждает себя от неприятностей и последствий. Да, молодой инженер Борис Кацнельсон, выпускник Уральского политехнического института, член ВЛКСМ и член профсоюза металлургов, работал на комбинате по распределению Министерства горнорудной промышленности и до вчерашнего дня, т.е. до момента его увольнения, не был ни сионистом, ни агитатором за еврейскую эмиграцию. А если назавтра после ухода с комбината этот Кацнельсон решил ехать в Израиль – за это он, Мугер, не отвечает.