Веселая жизнь, или Секс в СССР - Юрий Поляков

– Неужели? – фыркнул он. – Значит, гуляем? Меню?

Я глянул на часы: до прихода Леты осталось полчаса, может, чуть больше, значит, можно заказывать.

– Без меню обойдусь. Так, на закусочку: сациви, севрюжка, язычок…

– Кончился язычок, сожрали.

– Тогда мясную нарезку с хреном. Сациви.

– Говорил уже.

– Маслины. Грибочки. Овощную клумбу.

– Сколько народу будет?

– Двое.

– Не обожретесь?

– Не волнуйся!

– Что пить будем?

– Шампанское.

– Сладкого нет.

– Тогда полусладкое.

– Интеллигентные люди пьют только сухое. Кого ждешь?

– Даму.

– Это понятно. Где работает?

– В театре.

– При вешалке?

– Скажешь тоже! Актриса.

– Эти пьют все, что наливают. Тебе-то – водку?

– Коньячку… с лимоном. Сто пятьдесят.

– Лимона сегодня нет, не в Италии. – Он чиркнул в блокнотике. – Икру-то возьмешь?

– Давай!

– Красную?

– И красную, и черную! – вздохнул я, совершая преступление против семейного бюджета, но сладкая внебрачная трясина необоримо затягивала меня.

– Горячее?

– Что порекомендуешь?

– Корейку и судак под польским соусом.

– Валяй!

– Х-м, крепко ты на свою актриску запал, – посочувствовал Алик и ушел выполнять заказ.

Я снова посмотрел на часы и сообразил, что Лета может прийти раньше, надо предупредить администратора у входа с улицы Воровского. Сегодня на посту под большой зеленой лампой сидела Этерия Максовна, в далеком прошлом артистка цирка, а потом костюмерша там же. Пенсионерка со стажем, она носила яркие рейтузы в обтяжку, полупрозрачные блузки и красилась, как Демон Врубеля. Подбежав, я объяснил, что жду гостью, и попросил, как только явится, срочно меня вызвать.

– Откуда, из парткома?

– Нет, заседание закончилось. Я сижу за столиком у камина.

– Понятно. Что за гостья?

– Вы фильм «Музыка судьбы» смотрели? – веско спросил я.

– Эту жуть? Конечно, видела.

– Тогда вы ее узнаете сразу.

– Жорж, побойтесь Бога, зачем вам подержанная мымра, к тому же безголосая?

– Нет, что вы, я жду Виолетту Гаврилову!

– Ах, эту… Впрочем, не мое дело. – Она посмотрела на меня глазами цвета вылинявшей солдатской майки. – Ну, ладно, позову…

Я хотел вернуться к столику, но из парткома как раз вышел Шуваев в сером пальто-букле и черной беретке с фетровым хвостиком на макушке. В руке он держал дипломат с облезлыми золотыми замочками. Со стороны Владимира Ивановича можно было принять за простого бухгалтера, а не секретаря парткома крупнейшей писательской организации и вершителя литературных судеб. Суровое лицо его смягчилось от коньяка, глаза смотрели почти виновато.

– А-а, Егорушка, ты еще здесь? Пойдем-ка, прогуляемся…

– Владимир Иванович, я гостей жду.

– Никуда твои гости не денутся. Проводи-ка меня до метро!

– Я обещал встретить…

– Успеешь. Разговор есть. Пальто прихвати – свежо.

– Я в пиджаке.

– Ну, смотри, не заболей. Не имеешь права.

На улице в самом деле похолодало, дул пронизывающий ветер, и пахло дымным лиственным тленом. Еще не стемнело, но удлинились осенние тени от деревьев, а воздух, не теряя прозрачности, словно бы сгустился. Я повернул направо, к рычащему Садовому кольцу.

– Нет, я обычно до Горьковской хожу, – взял меня под руку Шуваев. – Оттуда мне по прямой линии.

И мы пошли налево.

– Извини, Егор, что накричал на тебя, но ты тоже хорош: сидишь ни рыба ни мясо. Жестче надо быть! Нет, я тебя понимаю. Сам попал, как монашка в бордель. Влипли мы с тобой, комсорг, по самое некуда. Раньше в таких случаях пулю в лоб. А теперь просто пьют. Но ты с меня пример не бери. Я патрон отстрелянный, а у тебя вся жизнь впереди. Меня-то после всей этой катавасии, наверное, уберут…

– Вас-то за что?

– Найдут за что. Например, за нечуткое отношение к творческим кадрам.

– Но они же сами… – удивился я, поеживаясь от проникающего ветра.

– В том-то и дело! Вот я думаю: зачем непременно исключать? Без этого можно человека на всю жизнь напугать. Вроде поначалу так и хотели, а потом вдруг как с цепи сорвались: гнать! В чужую игру нас с тобой, Егорушка, втянули, в большую игру. Но и Лешка тоже хорош, гусь лапчатый! Разве так можно? Лбом в стену. Зачем он злит начальство? Власть его как корова телка облизывает…

– Может, он и в самом деле папку в электричке забыл. Со всеми бывает. – Я исподтишка глянул на часы.

– Ничего он не забыл, пойми ты, мил человек. Верней, забыл, да не он.

– А кто?

– Дед Пихто! Журналист в штатском. Из «Франкфуртер альгемайне». Западник-то рукопись газеткой обернул. Аккуратный народец. По ней и вычислили. Лешку постоянно на посольские приемы зовут, там он и познакомился с этим гансом, пригласил к себе в Переделкино, выпили они крепко, а тот для конспирации приехал на электричке. Дипномера-то у нас отслеживают. Но ведь не умеет пить немчура, я еще по Казахстану помню. Полстакана махнут – и сразу в слезы, фотку тычут: «Киндер, фрау, фатерланд…» Но самое смешное: за журналистом хвоста не было, просто бдительный пассажир заинтересовался и отнес куда следует. Эх, если бы вся страна, как КГБ, работала, давно бы коммунизм построили и перестроили! Ну как можно было немцу в руки такое отдавать?!

– Владимир Иванович, но ведь там, кроме разговора с генсеком, ничего особенного нет. По «голосам» и не такое лепят.

– Слушаешь?

– Бывает.

– Молоток! Врага надо знать по первоисточнику. Мы с тобой и сами, если выпьем, похлеще любой «Немецкой волны» сказануть можем. Правильно он про разрушенные храмы пишет. Вон, видишь, церковь! – Шуваев показал на серый безкрестный купол, вспучившийся над грязно-желтым классическим фронтоном с облупившимися белыми колоннами. – Вот скажи мне, мил друг: кто тут венчался?

– Пушкин, – ответил я, удивляясь такому простому вопросу, и вспомнил, что «Наташу Гончарову поэт, как муж, не удовлетворял…».

– Хвалю. Знаешь. А как храм назывался?

– Не-а. – Я снова незаметно глянул на часы – у меня оставалось еще десять минут.

– Такие вещи надо знать: это храм Вознесения Господня в Сторожах у Никитских ворот. А что тут теперь, ведаешь?

– Не ведаю.