Ведьма с Портобелло - Пауло Коэльо

Шерин меж тем продолжала неутешно рыдать. Яподвела ее к окну, показала Средиземное море, освещенное полной луной, блещущиев небе звезды, людей, прогуливающихся по бульвару перед нашими окнами.Попыталась успокоить, но она, дрожа всем телом, плакала все так же горько.Провозившись с ней впустую полчаса, я стала терять терпение, прикрикнула нанее, велела прекратить, она, дескать, уже не ребенок. Потом я подумала, что этоможет быть связано с началом месячных, и спросила, не было ли крови. – Много…много крови, – ответила она. Я взяла вату, попросила ее лечь, чтобы можно былополечить ее «рану». Пустяки, думала я, завтра все ей объясню. Но менструации небыло. Шерин еще поплакала немного, но вскоре устала и почти сразу же уснула: Анаутро пролилась кровь.

Четверо убитых. Я не придала этому особенногозначения – очередной эпизод нескончаемой межплеменной розни, к которой мы,ливанцы, давно привыкли. А Шерин вообще не обратила на это внимания, потому чтодаже не вспомнила о своем ночном кошмаре.

Но с этой минуты ад стал придвигаться к намвплотную, уже не отдаляясь никогда. В тот же день в отместку за гибель техчетверых был взорван автобус с двадцатью шестью палестинцами. Спустя сутки уженельзя было ходить по улицам – повсюду гремела стрельба. Школы закрылись. Шеринпривезла домой одна из ее учительниц. Мой муж прервал свою командировку ивернулся в Бейрут. Он обзванивал своих высокопоставленных друзей, однако никтоне мог сказать ему что-либо вразумительное – никто уже не контролировалситуацию. Шерин слышала доносящиеся снаружи выстрелы, слышала, как кричит потелефону мой муж, но – к несказанному моему удивлению – не произносила нислова. Я говорила, что все это скоро кончится и мы сможем снова ходить на пляж,однако она отводила глаза и просила либо книжку, либо пластинку. Покуда ад всеуверенней вступал в свои права, она читала или слушала музыку.

Мне тяжело, поймите. Я больше не хочу думатьоб этом. Не желаю знать, кто был тогда прав, кто – виноват, не желаю вспоминатьоб угрозах, которые мы слышали ежедневно. Скажу лишь, что спустя еще несколькомесяцев для того, чтобы перейти улицу, надо было сесть на пароход, уплыть наКипр, там пересесть на другой корабль и вернуться на другую сторону.

Почти год мы провели практически взаперти,ожидая, когда ситуация в стране изменится к лучшему, а правительство наведетпорядок. Думали, это случится со дня на день. Но однажды утром, слушаяпластинку на своем маленьком проигрывателе, Шерин сделала несколькотанцевальных па и стала твердить: «Все это – надолго… очень надолго».

Я хотела было остановить ее, но муж схватилменя за руку – было видно, что он внимательно прислушивается к ее словам ипринимает их всерьез. Я так и не поняла почему, и мы даже теперь не обсуждаемэту тему: она – под запретом.

На следующий день муж неожиданно началготовиться к отъезду из страны, и через две недели мы были уже в Лондоне.Позднее мы узнали, что, хотя точные статистические данные отсутствуют, за двагода гражданской войны (1974 и 1975 гг. – Прим. ред.) погибло около 44 тысяччеловек, 180 тысяч были ранены, а еще десятки тысяч остались без крыши надголовой. Бои продолжались, потом страну заняли иностранные войска, и адпродолжается по сей день.

«Все это – надолго… очень надолго», – сказалатогда Шерин и, к несчастью, оказалась права.