Двуликий Хасен - Мухтар Омарханович Ауэзов

-Ах, какие могут быть перемены? Знаешь пословицу: «Удача живет в дальнем ауле», - бросил было Хасен безнадежно, но, вспомнив, что они долго не виделись, вильнул в сторону: - Я просто так сказал... Пытаются там... Кое-что наверняка переменится.

- Чему же верить?

- А тому, что я говорю. Голод, как народ говорит, -обостряет нюх. - Он рассмеялся вместе с Аманбаем. -Верно ведь... Не сообразили мы вовремя, упустили, дали им окрепнуть, а теперь...

- Что же теперь?

- Полоса временных трудностей. Но все образуется, мой друг, - успокоил его Хасен и добавил в заключение: - Теперь вот что: ты не порывай с совхозом, попроси Жарасбаева оставить тебя здесь. О Караганде не заикайся, ясно? Вечером встретимся, поговорим обо всем остальном.

Аманбай попрощался и вышел.

Не успел уйти Аманбай, как явилась Жамиля. Хасену сразу бросились в глаза ее заляпанные грязью ботинки и измятое блеклое пальто. Жамиля подошла, еле волоча ноги, и устало опустилась на стул.

- Что с тобой? - недовольно встретил он ее. -Можно подумать, что ты только что с пожара. Неужели нельзя быть поопрятнее?

Просторные светлые комнаты краевого треста разительно отличались от тесных прокопченных комнатушек их квартиры, а новые полированные столы и стулья, стоявшие здесь, были давней мечтой супругов. Да и сидевшие в комнате сотрудники были подтянуты, аккуратно и хорошо одеты, и рядом с Жамилей, преждевременно стареющей в хлопотах и беготне по базарам, казались людьми другого мира. «Надо же было ей притащиться сейчас», - подумал Хасен, искоса посматривая на обветренное лицо и потрескавшиеся, до черноты загоревшие руки жены. А Жамиля сидела безучастная, ей не было дела до того, что думал и переживал Хасен.

Когда-то он ходил в руководителях, не знал нужды и не испытывал никаких жизненных неудобств. В те счастливые дни жена сидела дома, следила за собой, и он, помнится, смотрел на женщин, которым приходилось трудиться, служить, совсем другими глазами... Но прошло время, когда он держался в городе хозяином, а в аулах его и Жамилю встречали как знатных людей. Перемена пришла так неожиданно и вместе с тем так резко, будто они незаметно заплутались, сбились с пути. И вот теперь они безнадежно отстали от жизни. Холодно высился за окном Алмаатинский пик, и беспощадно светлела просторная высокая комната. Он сидел в этом кабинете - один из многих неприметных работников треста... Стало больно за себя, обидно за иссохшую, опустившуюся Жамилю. Он сам и его жена казались ему сейчас сиротами, пасынками новой жизни.

- У тебя усталый вид, - заметил Хасен. Голос его теперь был участлив и мягок. - Что с тобой? Что-нибудь понадобилось?

Жамиля, удрученная было неприветливой встречей мужа, немного оттаяла.

- В Казторге выдавали чулки и шелковый трикотаж. Я заняла очередь, хотя была без гроша в кармане, простояла весь день. Только подошла моя очередь, товар кончился. Чтобы сгнить этому Казторгу!

- Разве может быть иначе? - усмехнулся Хасен. - Там не так-то просто что-нибудь купить. Как будто ты не знала...

- Что поделаешь? У меня же ничего нет.

- Подожди, я напишу записку Сальменову. - Хасен взял листок бумаги, обмакнул перо. - Говорят, в Казкрайсоюз тоже поступил трикотаж...

Жамиля совсем успокоилась.

Хасен в нескольких словах изложил свою просьбу, многозначительно упомянув, где он работает, дал Жамиле денег и встал из-за стола, чтобы ее проводить. Жамиля спрятала записку и, поднимая сумку с картошкой, как бы невзначай спросила:

- Что ты думаешь о сегодняшнем поведении Салима?

- Да, о чем он там болтал? Чего еще ему не хватает? - нахмурился Хасен. Утром он второпях не успел разобраться в их споре, слышал лишь краем уха, как Салим за что- то выговаривал Жамиле.

- Братца твоего с невесткой защищает. Видно, науськивает их против меня. Видите ли, он недоволен нашим отношением к ним!

- Откуда он взял эту манеру? - Хасен начинал раздражаться. - Какое он имеет право совать свой нос в чужие дела?

- Почувствовал, наверное, себя человеком, -скривила губы Жамиля. - Так прямо и говорит: «Как вам не стыдно...»

В последнее время Хасен замечал за братом самостоятельность суждений, которой у того раньше и в помине не было. Салим быстро рос, но еще быстрее изменялся его характер, отношения с людьми. Он словно становился чужим, переставал считаться с мнением старших. Слова Хасена о том, что дети одного отца, люди, родившиеся у одного очага, соплеменники должны идти к одной цели, стараясь не терять в пути друг друга, уже не находили отклика у Салима. Хасен знал, что это влияние новой жизни, которую сам он никогда не примет. И было страшно, что чужой, ненавистный мир упрямо пытается войти в его семью, в его дом, и настанет час, когда он не сможет этому помешать.

- Скажи ему, пусть не ерепенится, - выдавил Хасен с усилием. - А то выгоню вон. Сидит на моей шее и мне же дерзит. Посмеет пикнуть еще - дай ему в зубы! Хватит!

- Вы тоже скажите ему, - попросила Жамиля. - Другие учатся и еще заботятся о семье: сколько всего таскают в дом. А от него никакой пользы. Попросишь принести что-нибудь, так он на дыбы.

- Стал комсомольцем-активистом...

- Я, говорит, не крохобор. Получается, что мы, делящие с ним последний кусок хлеба, крохоборы. Говорит, что, пока учится, он имеет право получать только стипендию.

- Ишь, как легко хочет прослыть бессребреником! Ну, подожди, посмотрим!..

Довольная словами мужа, Жамиля подумала, что надо бы приготовить ему его любимый бешбармак. Вспомнила о мясе.

- Вы достанете мяса, Хасен? Предприняли что-нибудь?

- Похоже на то, что сегодня нам улыбнется удача, - ответил Хасен. - Потом расскажу Ты иди, Жамиля, иди, попробуй получить трикотаж.

Жамиля вышла.

Хасен снова сел за бумаги. Однако не успел он пробежать одну или две, как к нему подошел Семенов, секретарь партячейки. Хасен терпеть не мог его указаний и потому сделал вид, что очень занят.

- Товарищ Жарасбаев да и вся наша ячейка находят, что работа по коренизации идет у нас слабыми темпами, - заговорил Семенов, присаживаясь у стола. - Как идут дела? Что предпринимаете?

- Я только об этом и думаю, - тяжело вздохнул Хасен. - Постановление крайкома вполне ясное, а у нас в аппарате процент коренизации не доведен и до десяти. Такое ощущение, товарищ Семенов, что мы с вами даром хлеб едим, - продолжал Хасен. Казалось, он сильно