Над горой играет свет - Кэтрин Мадженди

Папа был уже готов на выход. Рыжевато-коричневые брюки, белая рубашка, набриолиненные волосы аккуратно зачесаны. Налив крепкого кофе, без молока, он сел со мной рядом. Озорно подмигнув, мама поставила перед ним тарелку с двумя круглыми рассыпчатыми печеньями, щедро подслащенными повидлом. Разломив одно, папа произнес:

— Наверное, лучше сказать сразу.

— Сказать о чем? — спросила мама, протягивая мне тарелку.

Папа откусил кусочек печенья, прожевал, покашлял, отпил кофе, проглотил.

— Так о чем же, Фредерик?

— Сегодня приезжает мать.

Мама резко обернулась к папе, удивительно, как это у нее не отвалилась голова.

— К нам сюда? Сегодня? И ты не сказал мне заранее?

— Не сказал, ты бы меня запилила.

Поставив тарелку для себя, мама уселась напротив папы и стала сверлить его взглядом.

— Будет везде шнырять, пыль выискивать.

— Наверняка привезет всем подарки. — Примирительно вскинув брови, папа снова принялся за печенье.

— Вот спасибо. — Она отпихнула тарелку.

Вошел Мика, волосы дыбом, глаза сонные, тер их обеими руками. Сам положил себе печенья и уселся. Пальцы черные, а на щеке желтое пятно. Опять допоздна рисовал. Ноздри нервно подрагивали, значит, был чем-то раздосадован.

— Могли бы и поздороваться, мистер Мика, — сказала мама.

— Привет, мам, — буркнул он, вываливая на печенье гору повидла.

Подавив вздох, папа посмотрел на маму:

— Моя мать обожает тебя, Кэти.

— Она обожает своего мальчика, вот кого она обожает, мамочкиного сыночка.

Пососав большой палец, она резко вытащила его изо рта и глумливо пропищала:

— Утю-тюшеньки, я мамочкин сынуля.

Отец поднял указательный палец, собираясь отшутиться, но мама успела выпалить:

— Ты сам все это устроил, Фредерик.

Выскочив из-за стола, она метнулась к шкафчику и кое-что достала, я сразу поняла что. Плеснула немного в кофе и заявила:

— По милости этой женщины я совсем сопьюсь.

Папа спешно доел печенье и через минуту уже быстро шагал вниз по дороге, успел выскочить, пока мама не сказанула еще какую-нибудь гадость.

Помыв посуду, мама ушла к себе в комнату, прихорашиваться. Я увязалась за ней и встала, замерев, у туалетного столика. Мама смуглянка, и ее ночная сорочка казалась ослепительно-белой, мне ужасно захотелось потрогать, но я не решилась. Окно было отворено, занавески с цветочным узором то свивались воедино, то их отдувало друг от друга. Мне послышалось, будто кто-то меня зовет, наклонив голову, я прислушалась. Молчок. Может быть, это шутки ветра, толкнувшего стеклянных лебедей на прикроватной тумбочке? Падая, они слабо звякнули.

Мама бросилась закрывать окно, ветер притиснул легкую сорочку к ее телу.

— Ах ты господи, похоже, будет сильная гроза. Надеюсь, река поднимется не очень.

Мой любимый сахарный клен у окна казался нарисованным на стекле. Он вдруг помахал мне листьями, но я не ответила, постеснялась при маме.

Она подняла опрокинутых ветром лебедей, расставила на тумбочке, разгладила покрывало, потом старательно взбила подушки, они сделались ровными и пухлыми.

— В последний раз так разлилась, что к нам во двор заплыл кот миссис Мендель, гляжу, дохлый уже, утонул.

Иногда мама говорила «утопнул» вместо «утонул», ну и еще другие, не очень правильные слова, и тогда папа ее поправлял, заставлял повторить. Он и нас, детей, всегда поправлял, если что не так скажем.

— Папа твой котика выловил и вытер досуха полотенцем. А уж потом отнес миссис Мендель. Она так плакала. Жалко обоих. — Мама снова села на скамеечку перед столиком и, схватив щетку с серебряной ручкой, стала неистово расчесывать волосы. Они стремительно разлетались, будто хотели убежать с маминой головы.

— Ну что ты так на меня смотришь? — не выдержав, спросила она.

Мама, конечно, знала, почему я так, не отрываясь, смотрю. Так на нее все смотрели. Положив щетку, она приподняла мой подбородок. От прикосновения этих прохладных пальцев я сразу разомлела.

— Ты похожа на мою мать и на своего отца. А я надеялась, что пойдешь в меня.

Чуть отодвинувшись, она похлопала по скамеечке. Я уселась, поджав ноги.

— Знаешь, как тебя собирались назвать?

Я кивнула.

Она подцепила пальцем капельку крема «Понде» и стала размазывать его по лицу.

— Давай еще раз расскажу, не повредит.

Я прижалась к ней. Только бы она не отодвинулась. Мама взяла помаду и покрутила донце, выпуская округлый красный холмик. Она следила, чтобы холмик был ровным со всех сторон. Мама провела им по краю верхней губы, слева, потом справа, втянула губы и на миг их сжала, чтобы помада попала и на нижнюю губу. Мизинцем аккуратно все разровняла. Я тоже стиснула губы, пытаясь представить, какая она, помада. Холодная или теплая, мягкая или твердая? Подумала: хорошо бы мама чмокнула меня в щеку, тогда я узнаю про помаду.

— Ты родилась летом, в самое пекло. Боже, я думала, что помру.

Придерживая волосы на затылке, она свободной рукой открыла комод и стала там что-то нашаривать. Фото. Со мной на руках, вернее, на одной руке. Губы мамины приоткрыты, взгляд устремлен в объектив.

— Вот пошла бы я на поводу у твоего папы, быть бы тебе Лаудиной Кейт. Господь уберег. — Мама кивнула сама себе. — Я настояла на Вирджинии Кейт Кэри. В честь твоей бабушки Вирджинии Фейт, ну и в мою, это как-никак часть моего семейного кустика, которое древо.

Я порадовалась тогда, что меня назвали в честь их обеих. Я расплылась в улыбке и стала рассматривать себя в зеркале.

— Твоя прабабка назвала свою дочь Вирджинией Фейт в честь Западной Вирджинии и Иисуса[4]. Представляешь? — Отпив из стакана, в котором плавал ломтик лимона, мама закатила глаза: — А про твою бабушку лучше не будем.

Она запихала фото обратно в комодный ящик.

А мне хотелось говорить про бабушку. Про то, как от нее всегда пахло — теплым свежим хлебом и яблоками. Под коптильней у нее жили щенки, я их гладила, и еще она позволяла мне обминать тесто, когда пекла хлеб на ужин. Я любила ее больше всех и хотела, чтобы она не совсем умерла, даже если она будет являться мне, когда рядом никого нет.

— Твой папа прозвал тебя Букашкой. — Мама провела по лицу пуховкой, и у меня защекотало в носу от облачка пудры «Шалимар». — Хотя никто не собирался называть тебя в честь ползучих тварей.

Я сыплю немножко пудры себе на ногу и старательно растираю, хочу, чтобы от меня пахло, как от мамы.