Под знаком черного лебедя - Дэвид Митчелл

Открыли немедленно – за дверью оказался розоволицый мужчина в черном.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

Дождь усилился на пару делений.

– Здравствуйте.

– Вы что, новый дворецкий?

– Дворецкий? – Мужчина расхохотался. – Боже милостивый, нет! Так меня еще никто не называл! Я Фрэнсис Бендинкс. Священник церкви Святого Гавриила. А ты?

Я только сейчас заметил на нем священнический воротничок.

– О. Я пришел повидаться с мадам Кроммелинк…

– Фрэнсис! – Шаги простук-стук-стучали по деревянным ступеням. Уличные туфли, не домашние. Защелкал-зачастил женский голос: – Если это пришли проверять лицензию на телевизор, скажи им, что я весь дом обыскала, и, похоже, эти люди его увезли с собой…

Тут она увидела меня:

– Оказывается, юноша пришел в гости к Еве.

– Ну так ему, наверно, лучше пройти в дом? Во всяком случае, пока дождь не перестанет.

Сегодня в прихожей было мрачно, как в пещере за водопадом. С гитары облезала синяя краска – выглядело это как кожная болезнь. В желтой раме умирающая женщина в лодке скользила пальцами по воде.

– Спасибо, – умудрился выговорить я. – Мадам Кроммелинк меня ждет.

– Зачем бы это, интересно? – Жена священника не столько задавала вопросы, сколько тыкала ими в меня. – О! Ты, наверно, младшенький Марджори Бишемптон, пришел на спонсируемый конкурс по правописанию?

– Нет, – сказал я, не желая сообщать ей мое имя.

– В самом деле? – Улыбка у нее на лице выглядела пересаженной. – Тогда ты?..

– Э… Джейсон.

– А фамилия?

– Тейлор.

– Что-то знакомое… Кингфишер-Медоуз! Младшенький Хелены Тейлор. Соседи бедной миссис Касл. Отец – большая шишка в «Гринландии», верно? Сестра осенью едет учиться в Эдинбург. Я познакомилась с твоей матерью на прошлогодней выставке-ярмарке в общинном центре. Ей понравилась картина маслом, Истнорский замок, но, к сожалению, она за ней так и не пришла. Мы перечисляем половину выручки в «Христианскую помощь».

Извинений она от меня точно не дождется.

– Видишь ли, Джейсон, – сказал священник, – миссис Кроммелинк уехала, довольно внезапно.

Ох.

– А она с… – Жена священника вызывала у меня приступ запинания, вроде аллергии. Я застрял на слове «скоро».

– …«скоро вернется»? – Она улыбнулась, словно говоря «мне-то ты глаза не запорошишь»; я сгорал от стыда. – Вряд ли! Они уехали! Совсем-совсем!

– Гвендолин! – Священник поднял руку, как робкий ученик в классе. Я вспомнил имя «Гвендолин Бендинкс» – она автор половины публикаций в приходском журнале. – Я не уверен, что стоит…

– Чепуха! К вечеру все равно вся деревня будет знать. Тайное всегда становится явным. У нас совершенно ужасные новости, Джейсон. – Глаза Гвендолин Бендинкс зажглись, словно два болотных огонька. – Кроммелинков экстрадировали!

Я не знал, что это значит.

– Арестовали?

– Да уж конечно! И западногерманская полиция их марш-марш обратно в Бонн! Их адвокат с нами связался сегодня утром. Он так и не сказал мне, за что их экстрадировали, но сложить два и два несложно: муж шесть месяцев назад вышел на пенсию из Бундесбанка – наверняка финансовая афера. Растрата. Взятки. В Германии это обычное дело.

– Гвендолин… – Священник надсадно выдохнул улыбку. – Может быть, пока преждевременно…

– И между прочим, она как-то упомянула, что провела несколько лет в Берлине. А что, если она шпионила на Варшавский договор? Я же тебе говорила, Фрэнсис, мне всегда казалось, что они чересчур замкнуто держатся, что-то в этом было подозрительное.

– Но может быть, они н… – Вешатель перехватил «невиновны».

– …«невиновны»? – Гвендолин Бендинкс искривила рот. – Министр внутренних дел не разрешил бы Интерполу их увезти, если бы у него не было убедительных фактов, правда? Но нет худа без добра, как я всегда говорю. Теперь мы можем устроить приходскую ярмарку здесь, в саду.

– А что с их дворецким?

Гвендолин Бендинкс замерла на целых две секунды.

– Дворецким? Фрэнсис! Что еще за дворецкий?

– У Григуара и Евы не было дворецкого, я тебя уверяю, – сказал священник.

Тут я все понял. Я просто тупое дильдо.

Дворецким был муж.

– Я ошибся, – робко сказал я. – Я лучше пойду.

– Куда же ты! – Гвендолин Бендинкс еще не закончила со мной разбираться. – Ты же промокнешь до костей. Так скажи нам, что связывало тебя с Евой Кроммелинк?

– Она меня вроде как учила.

– Да неужели? Чему же она могла тебя учить?

– Э… – Не мог же я признаться в поэзии. – Французскому языку.

– Как мило! Я помню свое первое лето во Франции. Мне было девятнадцать лет. Или двадцать. Тетя повезла меня в Авиньон – как в той песне про танцы на мосту. Английская mademoiselle произвела настоящий фурор среди местных кавалеров, они роились вокруг, как пчелки…

Кроммелинки сейчас в камере под надзором немецкой полиции. Еве Кроммелинк в такое время точно не до запинающегося тринадцатилетнего мальчишки из мертвой английской глуши. Солярия больше нет. Мои стихи – фигня. Как им не быть фигней? Мне тринадцать лет. Что я знаю об Истине и Красоте? Лучше похоронить Элиота Боливара, чем позволить ему жить дальше и плодить говенные стишки. Чтобы я учил французский?! О чем я вообще думал? Боже, Гвендолин Бендинкс разговаривает как пятьдесят телевизоров разом. Масса и плотность ее слов изгибают пространство и время. Кирпич одиночества у меня в душе достигает критической скорости. Я бы сейчас выпил банку «Тайзера» и съел «Тоблерон», но лавка мистера Ридда по субботам после обеда закрыта.

Весь Лужок Черного Лебедя закрыт по субботам после обеда.

Вся сраная Англия закрыта.