Одесский фокстрот - Татьяна Соломатина

И я несусь по аллейке Лузановки, не разбирая пейзажей и, кажется, уже синхронизируясь с таранькой и пивом.

И внезапно синкопально осаживаюсь. Торможу, как лошадь над обрывом.

ВОТ ОНО!

ВОТ ОН!

Чёрный кот с вертикальным взлётом!

ЧЁРНЫЙ КОТ С ВЕРТИКАЛЬНЫМ ВЗЛЁТОМ!

За секунду до взлёта движения его челюстей повторяли вибрацию колибри-мутанта, сливаясь с ней ритмами. Дали такое наверняка даже не снилось!

Секунду спустя чёрная молния без пружинящей подготовки вертикально взмывает вверх, попирая все законы биомеханики. Дуга его тела складывается пополам, как будто кто-то невидимый взял его за шкирку – и сработал «мамкин» рефлекс.

На квант времени он зависает в голубых прозрачных небесах над цветком бессмертника…

Я замираю.

К чёрту внутренних лисов, к чёрту эпидемиологов!

Я страж покоя этого чёрного кота. Я никому не позволю помешать ему! Я лягу поперёк этой аллейки, и никакие жопы-ёлки не посмеют потревожить чёрного кота-ангела, охраняемого блёклой сумасшедшей!

Он весь – нерв. Он весь – напряжение. Весь – закрученное в тугую спираль вдохновение. Он весь – цель. И он же весь – средство. Мира нет. Весь мир интегрирован в него. И ничего не существует. Только он, Чёрная молния и… одесская колибри-мутант, выписывающая свои влипшие в бесконечность восьмёрки над зацементированным нектаром бессмертника…

И нет колибри!

Чуть слышный лисьим слухом треск – и нет колибри.

Приземляется на задние лапы. Приземляется мягко.

Мир снова расфасовывается и раскладывается по полкам…

Ведут свою многомудрую беседу жопы-ёлки.

Вспоминают, с кем они жили, старушенции с терьерами.

Проносится спортивным «Камаро» мужик в плавках, истошно голося про тараньку и пиво.

Потеет мальчик в голубом. И мёрзнет девочка в розовом.

И бабушка, закутавшись ещё глубже в вязаный шарф, с удовольствием наблюдает за купанием голых внуков.

Я сажусь в плетёное кресло открытой веранды ресторанчика, подставляю лицо солнцу. Заказываю водку и вареники с картошкой. Я должна попрощаться с Одессой…

В тени винограда под Жеваховой горой лиса отлавливает опытный охотник.

– Ты что, сегодня улетаешь?!

– Улетаю.

– А я сегодня вечером варю царскую уху!

– Ну, не шурпу же!

– Так, давай быстро, по сто граммов с салом. Твоё здоровье!

– И ваше, Пётр Иванович!

Такси уже давно приехало. Ну, и ещё сто граммов. Ещё чуть-чуть – и отходной фокстрот не станцует даже гений фокстрота Генри Фокс. Даже будучи клонированным с его фокстротных террас.

Вырываю себя из-за стола за хвост. Надо бы не забыть сумку по дороге к такси!

Боня опечаленным стражем сидит на крохотной верандочке второго этажа.

– Чувствует, что ты улетаешь!

Конечно, чувствует. Боня – не человек.

Сумка есть. За воротами такси.

В Ленкин двор вносится Пётр Иванович. В руках у него…

– И горшочек мёда! – совершенно по-мальчишески восклицает Пётр Иванович. И опоминается. Что он важный дядя элегантного возраста. Начинает рассказывать, что какой-то очень важный хрен по мёду подарил этот горшочек ему, очень важному Петру Ивановичу по хирургии. В знак благодарности. И Пётр Иванович хочет подарить мне этот горшочек мёда в знак… Благодарить меня вроде особенно не за что. Прямо скажем, за что благодарить неблагодарную тварь?! Поэтому он хочет подарить мне этот горшочек мёда в знак любви. Хотя я, засранка, и улетаю к такой-то матери в свою Москву, презрев его царскую уху!

Я смеюсь. Отнекиваюсь. Говорю, что меня не пустят в самолётом с горшочком мёда. Багажа у меня нет. А горшочек – стеклянный. Не буду же я сдавать в багаж один горшочек мёда. К тому же такси уже так долго стоит, что я, дай бог, и без багажа бы успела зарегистрироваться.

– Да пропустят они тебя! Это же – горшочек мёда! Всего лишь горшочек мёда!

– Ага, не хватает только воздушного шарика!

Боня кружит вокруг воздушным шариком.

– И от мёртвого осла – ушей! – мрачно брякает Ленка, недовольная тем, что её вызвали в школу, опять на предмет сына, разумеется. Вызвали в школу, и она не может меня отвезти в аэропорт. Ленка считает, что это её святой долг – отвезти меня в аэропорт. Хотя есть такси. И таксист, похоже, выспаться успел. Пётр Иванович считает, что вручить мне этот горшочек мёда – его святой долг. И что ты будешь со всеми ними делать? Никакого уважения к личным границам! И поэтому становится очень хорошо.

– От живого осла – хвоста! – смеюсь я. – Давайте ваш горшочек мёда!

Ещё серия поцелуев и объятий. И ещё серия скомканных поцелуев и объятий. И ещё серия воздушных поцелуев уже вдогонку такси.

Сижу на заднем сидении, как поц. Как натуральный поц. Сижу с горшочком мёда в руках и улыбаюсь, улыбаюсь!

– То ваша родня? – спрашивает меня таксист, глядя на мою идиотическую улыбку в зеркало заднего вида.

– Ага!

– На сестру вы не похожи. Зато с батей – одно лицо! Я сразу вижу. Я – хороший физиономист!

Ну всё, трындец и полный апофигей. Я мелко трясусь на заднем сидении, и вместе со мной трясётся горшочек мёда. И такси. И дорога. И белые шары Ланжерона. И чёрный кот с вертикальным взлётом. И весь этот город, который мне не нравится, трясётся в четырёхтактном ритме, пока московский лис танцует свой одесский фокстрот.

– Вам шо, смешинка попала?.. Всё, приехали, аэропорт… Ой, а у вас мельче нет? А то я сдачи не наберу!