Песни/Танцы - Алексей Викторович Ручий

— Ничего не собираюсь. Продолжу убивать время. Время своей жизни.

— У тебя масштабные планы…

— Вроде того.

— Не хочешь их немного поменять?

— Хочу.

— Давай тогда пересечемся, пообщаемся.

— Ты предлагаешь новый способ убийства времени?

— Если тебе так нравится…

Я думаю. Прикидываю все за и против. Пожалуй, я согласен. На самом деле не важно, какой способ ты выберешь. В конечном счете от нас останется только пепел. И песок.

— Где и когда?

— А ты через сколько освобождаешься?

— Через полчаса, — я смотрю на часы, — нет, через пятнадцать минут.

— Смотрю, ты преуспел в убийстве времени…

— Еще бы!

— Через час в центре сможешь быть?

— Смогу.

— Давай тогда на Восстания…

— Давай.

На этом разговор можно считать законченным. Установка получена, координаты заданы. Я прощаюсь с Олегом и сбрасываю вызов. Убираю мобильный в карман и достаю еще одну сигарету. Играть — так по-крупному.

Как назло, время ползет медленно. Рядом стоят менеджеры из соседних офисов и обсуждают экономические перспективы нашей страны. Я ловлю краем уха их прогнозы.

— Кризис кончился, дальше нормально будет, рост…

— Какой рост? Процентов по ипотеке?..

— Чего ты краски сгущаешь? Выкарабкаемся, не из такой жопы выползали…

— Выползали… Ползуны… А по мне так жопа тут навсегда. При родителях наших жопа была, Совком называлась, мы сами в жопе сидим, только она теперь Стабильностью зовется… и на детей наших этой жопы хватит. Надо валить отсюда поскорее…

— Куда?

— Куда угодно, лишь бы подальше…

— А мы вот месяц назад в Грецию летали, там тоже жопа сейчас…

— И что?

— И ничего. Улыбаются все, на солнышке греются. Мы там вообще жестко забухали, две недели не просыхали.

— По путевке ездили?

— Ну да.

— Молодцы…

Пустые слова, бессмысленные фразы. Мне становится тошно. От отсутствия смысла во всем, что меня здесь окружает.

Я докуриваю, смотрю на часы. Еще чуть-чуть — и рабочий день окончен. Я не намерен вялиться здесь из-за этого «чуть-чуть». Возвращаюсь из курилки в офис, выключаю компьютер, собираюсь и быстро-быстро покидаю здание бизнес-центра. Я уверен, что завтра мне никто ничего не скажет по поводу того, что я ушел на пять минут раньше, хоть это и нарушение регламента: по сути, я осуществил то, о чем думали все. Даже директор.

Покидая место работы, я чувствую некоторый прилив сил. Так бывает всегда, когда из тесного помещения со спертым воздухом вырываешься на простор. Кончается лето, августовский вечер делится остатками тепла. Совсем скоро в город пожалует осень. Ее Величество Осень — вечная тоска и апатия. Новые контрасты в нескончаемой череде однообразия.

Я иду к метро, слушаю шелест листвы и гудки машин. Конец лета определенно символизирует разочарование, с которым рано или поздно сталкивается каждый. Это крах твоих несбывшихся ожиданий, усердно готовившихся планов, пущенных под откос. Вот скажите честно, вы летом успеваете сделать все, о чем мечтали зимой? Я — никогда.

Минут сорок уходит у меня на преодоление расстояния между местом моей работы и условленным местом встречи с Олегом. Все это время я наблюдаю за усталым и поникшим миром вокруг. Он исполнен еще не прочувствованной в полной мере тоски. Он упоен тишиной, но смычки уже занесены, чтобы исполнить симфонию разочарования. Это читается в случайных взглядах прохожих и в пахнущем дымной горечью густом воздухе улиц, в какофонии метрополитена, даже в рекламных объявлениях, звучащих из динамиков на эскалаторе.

Олег уже на месте. Стоит на площадке перед станцией метро. Я спускаюсь по ступеням и иду к нему. Он улыбается.

— Здорово!

— Привет.

Мы пожимаем друг другу руки. Возможно, сейчас мы оба ошибочно надеемся, что сможем внести немного разнообразия в жизни друг друга.

— Как жизнь?..

Дежурный вопрос, куда без него? Только есть ли жизнь?..

— Потихоньку. А у тебя?

— Аналогично.

Что еще сказать? Пожалуй, нечего. Описание многогранности человеческого существования сводится к набору из нескольких избитых фраз.

— Куда пойдем?

— Давай прогуляемся пока. А потом, может, зайдем куда-нибудь — посидеть…

— Хорошо.

Мы идем от метро, переходим Невский проспект. Кругом толчея, обычная для этого места. Мне хочется поскорее исчезнуть отсюда, Олег со мной солидарен. Сворачиваем на Пушкинскую.

В сквере возле памятника великому поэту, в честь которого названа улица, на скамейках сидят бабушки с внуками и тут же распивают портвейн местные алкаши. На этом в принципе и заканчивается многообразие городской жизни. Мы идем дальше.

За Пушкинской — Коломенская улица, идем по ней.

— Как твоя офисная жизнь? — спрашивает меня Олег.

— «Офис» и «Жизнь» — взаимоисключающие понятия. Надеюсь, ты понимаешь…

— Ага. Маешься?

— Как и все.

Сам Олег пытается заниматься наукой, насколько это вообще возможно в нашей, в общем-то, безразличной ко всему, кроме денег, стране. Честно говоря, я не знаю, что он там делает в своем институте, в котором имеет ставку, и не пытаюсь вникать, но мне почему-то кажется, что в существующих условиях это немногим интересней того, чем я занимаюсь в своем офисе. К сожалению, мы живем в эпоху разочарований, а не великих открытий.

Что-то подобное я излагаю Олегу. Он слушает и кивает.

— В общих чертах ты, наверное, прав. Но с деталями я не согласен…

Не хочу спорить. Спор — вообще бессмысленная штука, особенно когда оба спорщика на мели.

— Куда мы идем?

— Куда глаза глядят.

На Разъезжей мы сворачиваем в сторону центра. Проходим несколько кварталов, начинается Петербург Достоевского. Даже в двадцать первом веке этот район сохранил в себе дух и колорит эпохи, запечатленной в произведениях великого писателя, свидетелем которой он был. Дворы-колодцы, перенаселенные коммунальные квартиры, полные сумасшедших старух, иногородних студентов, алкоголиков и мигрантов. Лишь первые этажи зданий заняты магазинами и офисами. В моем сознании этот район упорно ассоциируется с самоубийством.

Сворачиваем в переулок, проходим мимо нескольких облупившихся зданий и полуразрушенной будки. Прямо по курсу нечто среднее между столовой, кафе и рюмочной, вобравшее в себя, пожалуй, худшие черты каждого из этих заведений. Олег предлагает зайти, я не отказываюсь.

Внутри то же, что и снаружи, заведение целиком и полностью вписывается в атмосферу Петербурга униженных и оскорбленных. Приятно ощущать, что твои ожидания совпали с реальностью. За столиками расположились колоритные личности, покрытые незримым налетом чего-то преступного. Это могут быть с равным успехом воры-карманники или же профессора одного из близлежащих институтов.

Меню заведения не отличается изысканностью, но от него ее и не ждут, надо полагать. По крайней мере, я не разочарован, Олег тоже. Берем себе по тарелке макарон с сыром и овощной салат. Я киваю в сторону алкогольного меню, Олег морщится:

— Что-то я не хочу пить.

— Завязал, что ли?

— Вроде того. Надоело.

Его можно понять. Алкоголь — такая же привычка, как и каждодневная скучная работа, а после определенной черты — он может стать еще более скучной работой, чем та, к которой мы привыкли. Мы ищем в нем забвения, а он делает дыры в нас. Поэтому иногда просто необходимы паузы.

— Тогда предлагаю сок.

— Поддерживаю!

Берем по стакану яблочного сока, садимся за свободный столик у окна. По соседству выпивают местные завсегдатаи, как я себе их представляю. Мужчины с потемневшими лицами, неопределенного возраста неопрятные женщины. Все — с залегшими под глазами тенями. Испытавшие разочарование. Много-много лет назад. И уже навсегда.

— Чего это ты решил завязать?

— Алкоголь в последнее время не приносит мне радости, а без нее — зачем он нужен?

— Да уж. В последнее время вообще ничто не приносит радости.

— Радость — последняя искра детства…

Я делаю глоток сока.

— Значит, детство закончилось?

— Я бы сказал так: оно умерло.

— Детство умерло, да здравствует детство! — провозглашаю я тост, мы стукаемся стаканами с соком.

За соседними столиками звучат свои тосты, там пьют за что-то более метафизическое. Пожалуй, детство этих людей не умерло, оно забилось в какой-то темный паутинный угол, и теперь они пытаются его там заспиртовать.

— Может, мы умерли вместе с детством? — спрашиваю я.

— Да почти наверняка. Только эти, — Олег кивает на людей вокруг, — все еще живы. Они как зомби.

— Они и есть зомби, судя по их виду.

— Тем более.

В чем нельзя разочароваться — так это в том, от чего ты ничего и не ждал, на что не возлагал никаких надежд… в смерти, например.

— Как считаешь, в чем призвание человека?

— Это сложный вопрос…

— Любой вопрос сложный.

— Наверное, делать то, что тебе нравится, жить так, как хочешь…

— У тебя это получается?

Олег изгибает бровь.

— Частично.

— Вот у меня совсем не получается. Хотя года два назад я был бы рад и тому, что имею… Выходит, я не нашел своего призвания?

— Не знаю. Может, так, а может, и не так. Ты бы не заморачивался сильно…

— Я и не заморачиваюсь, просто констатирую факт. Все мы хотим быть теми, кем никогда не станем, а становимся по итогу теми, кем не хотели бы