Хоровод воды - Сергей Юрьевич Кузнецов

Зарплата редактора невелика, мама даже намекала Мореухову: хорошо бы съехаться, а вторую квартиру сдать. Мореухов отказался: взрослый уже с мамой жить.

У них две квартиры: дедова, где живет Елена Григорьевна, и кооперативная в Тропарево, купленная еще в семидесятые. После смерти деда на «Сокол» переехала бабушка Оля, а после ее смерти – мама. Говорит, так и не смогла полюбить этот район, скучает по тропаревскому лесу. Наверное, в гости хочет, но как ее позовешь? В такую квартиру, как у Мореухова, любящий сын мать не пригласит: хаос и распад, смотреть страшно.

А здесь, на «Соколе», чистенько, аккуратно, как при бабушке Оле десять, нет, уже одиннадцать лет назад.

Внезапно Мореухов понимает: ведь это квартира, где мама умрет. Сначала умерла бабушка, потом и мама умрет. Наверное, страшно знать, что это твой последний дом, что из этой двери вынесут твой гроб.

Мореухов надеется умереть раньше. Он слишком любит маму, чтобы ее хоронить.

– Ты знаешь, Сашенька, – говорит Елена Григорьевна, – я разговаривала с одной своей подругой, у нее дядя тоже, ну, пил. И вроде вылечился. Есть такой доктор…

– Мама, – вздыхает Мореухов, – я разве говорил, что хочу лечиться?

И так каждый раз. Предлагает травников, гомеопатов, терапевтов, наркологов, целителей, психиатров, находит чудодейственные лекарства, группы поддержки, отделения анонимных алкоголиков, дорогущие наркологические клиники, на которые все равно нет денег. Рассказывает Мореухову, а он кривится, говорит: У меня все хорошо, сам отлично справляюсь. Считай, уже справился. Целых две недели не пью, собираюсь побить предыдущий рекорд.

Иногда мама подбрасывает Мореухову книги. Начала с медицинских брошюр о вреде алкоголизма (печень-почки-сердце), потом перешла к более концептуальным работам. Мореухов веселился: концептуальные работы обычно возлагали часть ответственности на родных алкоголика. Во всяком случае, именно это вычитывал там Мореухов. Интересно, думал он, мама специально дает мне все это читать? Типа – извиняется?

Впрочем, книги все больше попадались скучные, только последняя – «Стыд, вина и алкоголизм» – изрядно развеселила.

– Понимаешь, – объяснял Мореухов Димону, – главная телега такая: алкоголизм – от стыда и вины. Сначала долго выясняем, чем стыд отличается от вины, – и этот кусок вполне прикольно читать. Я никогда раньше не задумывался, в чем различие, а теперь знаю. Выходит так: стыд – это когда тебе кажется, что ты – говно. Чудовищное, ни на что не годное говно. А вина – это когда тебе кажется, что ты сделал какое-то говно. Сделал – и сейчас тебе за это навешают по полной.

– А примеры есть?

– Конечно, – ответил Мореухов. – Вот я посылаю работу на выставку, ее не берут. Мои чувства: я – говно, а не художник. И мне, типа, стыдно. Особенно если все об этом знают. Теперь наоборот: я посылаю работу на выставку, ее берут. Мои чувства – другие. Типа: я сделал какую-то херню – зачем-то изменил принципам, послал работу этим мудакам, она им вдобавок понравилась… у меня формируется чувство вины. Особенно хреново, если я знаю, что все ребята теперь откажут мне от дома и водку со мной пить не будут.

Димон кивнул.

– А теперь – внимание на предмет! Откуда у меня стыд или вина, если я никуда не посылаю свои работы? Как можно меня отвергнуть, если я не напрашиваюсь? Как я могу сделать что-то плохое, если я делаю только хорошее – то есть бухаю и смотрю кино. Короче, теперь я окончательно убедился – нет у меня ни стыда, ни вины. И, значит, я не алкоголик.

– А пьешь почему?

– Для удовольствия! – ответил Мореухов и, конечно, соврал: на самом деле он пил от страха.

Никита однажды захотел избавиться от панической боязни глубины – и нырнул с аквалангом. Мореухов, напиваясь, каждый раз отправляется навстречу скользким рукам, гнилым пням, плавникам, клешням, усам, пузырям изо рта. Отправляется – и надеется их не увидеть. Вдруг они исчезли – и тогда он заживет спокойно, даже пить бросит.

Почему я пью? – объясняет себе Мореухов. Я нервный, тонко чувствующий человек. У меня внутри чудовища плавают, утопленники разлагаются – а я должен тут жить как ни в чем не бывало? Не могу, волнуюсь. Переживаю – вдруг они сами всплывут, вдруг выйдут из-под контроля? Приходится навещать время от времени, проверять, как они там.

Впрочем, маме о своих подводных встречах Мореухов не рассказывает.

– Ты знаешь, – говорит он, – я всегда подозревал, что дядя Саша – мой настоящий отец. Теперь-то можешь мне сказать правду?

– Я тебе всегда правду и говорила, – отвечает мама. – Вася твой отец. Саша – только дядя. Мы с ним встречались задолго до твоего рождения.

Она рассказывает, как она и Саша – молодой, бородатый, счастливый – пришли к Васе, пили и гуляли всю ночь, наутро вместе с Васей уложили пьяного Сашу на раскладушку и сразу начали целоваться. Ну, потом обычное дело: квартиры друзей, гостиниц не было, я в общежитии жила, тоже не налюбишься.

– Почему он тебя бросил? – спрашивает Мореухов. – Испугался, что беременна?

– Об этом он вообще не знал, – отвечает Елена Григорьевна и снова вспоминает тот день, дурацкую очередь, где отстояла пятнадцать минут, почти до самого прилавка, а потом ушла; вспоминает осеннюю слякоть, вспоминает, как набухали от обиды слезы в глазах.

– Почему он тебя бросил? – повторяет Мореухов.

– Сказал, из-за отца.

– Своего отца?

– Нет, моего отца. Твоего деда.

Мама встает, наполняет чайник, не глядит на Мореухова.

– А что не так с моим дедом?

Шумит вода, Елена Григорьевна молчит, нагнувшись над раковиной. Мореухов смотрит на мать. Хочет повторить, но понимает: мама все расслышала.

– Все с ним так, – отвечает она. – Запомни: твой дед был хороший человек. Остальное совсем неважно.