Вид с метромоста - Денис Драгунский

восемь спичек. tu ne quaesieris, scire nefas[22]

Я не хотел ехать на дачу вечером.

Но всё равно поехал.

Было совсем темно, часов семь, когда я подошел к дому. На всякий случай заглянул в окно гостиной, где я ее вчера оставил с ушибленной ногой.

Горел свет. На диване никого не было. Зато на столе была жареная курица, обложенная рисом. Вазочка с винегретом. Нарезанные дольками яблоки. Две тарелки. Два бокала. И бутылка сухого вина «Цинандали».

Я подошел к освещенному крыльцу. Дверь открылась.

– Привет! – сказала она. – А я на чердаке нашла лыжи и сбегала через плотину в Троицкое, купила кое-что к ужину и сготовила.

Она сказала это, как жена мужу. У меня заколотилось сердце.

– Но ничего! – она как будто откликнулась на мои мысли. – Я уезжаю. Прямо сегодня. И не вздумай сочинять, что курицу у тебя украли. Будем считать, что ты эти деньги прокатал на такси.

– Вот три рубля осталось, – сказал я. – Остальное отдам.

– Конечно, отдашь, – сказала она. – Давай, не стой на пороге.

Потом мы сидели на разных концах дивана.

– Тебе обязательно сегодня уезжать? – спросил я.

– Да.

– Почему?! – чуть не взвыл я.

Она дожевала курицу, вытерла руки салфеткой, налила себе немного вина, выпила, поставила бокал на стол и сказала:

– История могла продолжаться бесконечно. Длинный любовно-мистический детектив. Ты мог искать экзорциста. Мог ехать в Ленинград к дяде Мише и сестре Маше. Мог выяснять, где я живу, учусь и всё такое. Стараться понять, в чем разница между лисой и куницей. Было бы, чем заняться! Но зачем? Кончается сессия. Начинаются каникулы. Я хочу покататься на лыжах в Карелии. А тебя, наверное, мама с папой отправят в пансионат. Пора разбегаться. Но не в этом дело. Всё гораздо серьезнее.

Я – твоя свобода. Ты – моя тюрьма.

Не обижайся! Наоборот получается то же самое: если мне с тобой будет хорошо, тебе будет очень плохо.

А что с нами было на самом деле? Милый мой, всему можно найти миллион совершенно реальных и правдоподобных причин.

И даже моему вылету из окна: я просто шагнула в соседнее. А внизу лежало старое пальто с красным шарфом, к которому как раз подходила дворничиха. Пока все вопили и галдели, я зашла в учебную часть и забрала папку со своими документами. Вышла в коридор, спустилась на лифте. У меня незаметное лицо, и одета я очень обычно. Как все.

Что было той ночью? Это я убегала прочь? Или ты сам меня выгонял, а потом возвращал? Всё это можно описать, объяснить, растолковать… Но как это скучно, мой милый, как это мелко по сравнению с тем грандиозным, что произошло в нашей с тобой жизни.

Мы никогда не будем вместе. Мы оба это сразу почувствовали. Я не хотела тебя впустить, ты не хотел войти. Мы не станем мужем и женой, не будем любовниками, не переспим из принципа «эх, мол, ну не зря же это всё было!», и даже не обнимемся на прощание.

Это бесподобно, мой милый. Ни у кого такого нет. Мы позволили себе самую большую роскошь – быть умными. Роскошь понимать.

И еще бо2льшую роскошь – поступить соответственно пониманию.

Мы вознеслись над своими телами. И даже над своими душами. Это прекрасно. У нас останется нечто более дорогое, чем сладость любви, у которой всегда привкус чего-то прелого. У нас остается чистейший разум – разум, который есть наивысшая, наитончайшая, наипрекраснейшая форма чувственности.

И во имя разума мы сейчас доедим курицу, допьем вино, вымоем посуду, и ты проводишь меня. До калитки.

Мы дошли до забора. Она подняла голову к высоким елям.

– Кстати, – сказала она. – Отдай мне мои спички. Ты их взял на кафедре, да?

– Не отдам, – сказал я, сжимая коробок в кармане. – Беги, опоздаешь.

Она пожала плечами и вышла за калитку.

Через полминуты я выглянул. Никого не было на дороге.

Только качались верхушки елок.

От ветра, конечно.