Кофемолка - Михаил Идов

И тогда я почувствовал горячий щекотный взгляд. Карина стояла рядом, изучая меня широко распахнутыми глазами.

— Ты такой несчастный, — наконец сказала она, будто диагноз поставила.

— Дальше некуда.

— Может, я могу помочь.

— Разумеется, ты можешь помочь, — произнес я. — Ты можешь приходить вовремя.

— Нет, нет, нет, — она покачала головой, улыбаясь. — Давай я сделаю все для тебя предельно просто.

Она взяла меня за руку — ее ладонь была сухая и тонкая, моя — влажная и бесчувственная.

— Расслабься, — добавила она непринужденно. — Мы одни.

Я могу остановиться здесь. А могу написать, что вслед за этим Карина расстегнула ширинку на моих джинсах и оказала мне бесцеремонную, механическую услугу, кусая губы, чтобы сдержать смех, пока ее рука работала в диагональной плоскости с почти невинной независимостью от остального тела. Не исключено, что так все и было. Я могу продолжить. Могу, например, сказать, что она склонила голову и опустила глаза к полу, показывая мне пушистый затылок, и что деталь еще одной татуировки — не то копье, не то молния, не то север геральдического компаса — выглядывала из-под майки и пряталась обратно в ритме ее движений. Которых, кстати, может, и не было. Также не отвергается версия, что я зарыдал, повторяя «Все кончено, все кончено», когда ее жесты стали жестче и хлестче. Допустимо и даже вероятно, что я сам не знал, что именно эта фраза охватывала — происходящее, мой брак, мою жизнь или все вышеперечисленное. И наконец, было бы вполне разумно предположить, что я все еще повторял «Все кончено, все кончено», когда недавно прореженная бусинная занавеска решительно раздвинулась, открывая по кусочкам и полоскам масляное рыло и затуманенные экстазом буркала Аркадия Иволгина.

Все это не за гранью возможного. Как выразился один мой уважаемый коллега, если я это сделал, то так.[83]Мой роман. Что хочу, то и ворочу.

Говорят, время летит, когда тебе весело. Вынужден возразить: самые неприятные три или четыре часа моей жизни пронеслись мимо с невероятной скоростью. Мое отвращение к необходимости снова пережить эти моменты уступает моему долгу рассказчика перед вами; я обрисую их самыми грубыми штрихами — и скромно попрошу вас оценить, на какие жертвы я иду ради вашего развлечения.

После того как Карина испарилась, я ожидал, что Иволгин принесет мне скабрезные поздравления или потребует деталей. Насколько мерзкой ни представлялась мне эта перспектива, даже она оказалась серьезной переоценкой порядочности этого человека. Я интерпретировал его свинский восторг абсолютно неверно.

Как только я вышел из недокухни и занял свое место за стойкой, Аркадий подобрался поближе под предлогом изучения трех засохших пирожных в витрине. Его рот застыл в заговорщической ухмылке, но его короткие бесцветные ресницы трепетали, будто он был на грани принятия важнейшего решения. Наконец он заговорил, задыхаясь и сглатывая, на шершавом русском.

— Ну, — сказал он, — давай, что ли, пирожное.

— Какое? — спросил я, прикидывая масштаб катастрофы. Безуспешно. Урон был неисчислим.

— Шоколадное.

Я схватил шоколадное пирожное, не заботясь о щипцах, плюхнул его на тарелку и ударил тарелкой по прилавку. Я жалел, что не могу запихнуть пирожное прямо в его влажную пасть и подогнать — желательно грязным ботинком. Но Иволгин еще не сделал своего хода — и знал, что я не сделаю свой, не попытавшись сперва раскусить его намерения. Первобытный ужас плясал в его глазах, знакомый мне со средней школы: страх быть избитым.

— Шлаг, — донеслось до меня сквозь шум крови.

— Чего?

— Шлаг, — повторил Аркадий, нетерпеливо указывая на тарелку. Свинья хотела сливок. Я схватил баллон и сдавил курок, похоронив пирожное под белой массой. Она вываливалась криво и с переизбытком газа, с неистовым кашлем и брызгами.

— Вот тебе, — сказал я. — На здоровьице. С тебя пять долларов. Без доплаты за шлаг.

Я думал, что Иволгин удалится к своему столу, но вместо этого он грязно ухмыльнулся и начал пожирать пирожное прямо у прилавка.

— Ошибаешься, — пробормотал он с набитым ртом, и перешел на смесь подзаборного русского и плохого английского. — Насчет файв долларз мы еще, бля, посмотрим.

— Прошу прощения?

— Ты, братан, не того, — сказал Иволгин. — Эз фар эз ай си,[84]я тебе ни хуя не должен. А вот ты мне, может, и торчишь э литл самфинг самфинг.[85]

— Я тебе не братан, — ответил я. — И какого хрена ты решил, что я тебе что-то должен?

— Моральный ущерб, — продекламировал Иволгин звенящим победоносным голосом и слизнул сливки с верхней губы.

Я не выпускал баллончик. Это был хороший, тяжелый, тупой предмет с удобной ручкой, и он явно просился в завтрашний полицейский отчет.

— Давай, — не отставал Иволгин. — Сделай мой день, как сказал Клинт Иствуд. У меня номер мобильника Нины во-о-от здесь. Помнишь, она хотела, чтобы я сделал вам веб-сайт? Я вам, бля, такой сайт вывешу, мало не покажется. Лолита-порно, бля.

Я опустил баллон.

— Слушай, Иволгин, — сказал я в полном отчаянии. — Из меня сейчас наихудший объект рэкета в мире. Мы через пару недель сдохнем. Я только что уволил наших пиарщиков. Все, что у меня есть, — это пара сотен в кассе.

— Сойдет, — с готовностью ответил Аркадий.

— Сам ты сойдешь, — заорал я. — Чем ты меня собираешься шантажировать, идиот ты сраный? Тем, что все расскажешь Нине, да? Так я сам ей все расскажу. Что, между прочим, и сделаю. Обязательно сделаю. А сейчас с тебя пять долларов за пирожное. Спасибо.

Надо его все-таки, конечно, шарахнуть баллоном, подумал я. Мне нечего терять, кроме своей паршивой интеллигентности. Иволгин прочел у меня в глазах, что я по меньшей мере заигрываю с этой идеей. С паническим бульканьем он отступил на шаг или два, развернулся и пулей вылетел из кафе.

Я не помню, на что ушли следующие пара часов; наверное, я обслужил нескольких посетителей, пролил кофе, надраил наждаком все поверхности в недокухне. Все, что я помню, — это перемежающиеся сполохи стыда и страха. Измученный тем и другим, я притащился домой и нашел Нину простертой на кровати. В ее влажных глазах отражался телеканал «Еда». Шло нечто под названием «Чемпион-кондитер». Пять потных мужчин тщились доделать пять многоэтажных несъедобных тортов до истечения отведенного времени. Один торт, явный фаворит жюри, назывался «Дух Нового Орлеана» и соединял в себе аллигаторов, карнавальные маски, пароходик с колесом, саксофон и поток ганаша, разносящий шоколадную дамбу.