Лето, бабушка и я - Тинатин Мжаванадзе

— Я — Шикх Хассен из Туниса, — нараспев произносит похожий на джинна из лампы араб, сосед по этажу.

— Хассен — это же Хасан? У меня папа Хасан, — сообщаю я гордо.

Я знакомлюсь со всеми подряд, вокруг меня — вечный карнавал, круговорот веселья, танцев, болтовни и хохота. Каждый ужин — в компании, где нет двух одинаковых этносов. Ну, может, два белоруса подряд есть, но они — коренные, а остальные — все сплошь фестиваль дружбы народов.

— Тогда я буду здесь твой папа Хассен, — подкручивает тонкие, как у Сальвадора Дали, усики, тунисский друг.

— Киф эль халь? — кричу я каждое утро пробегающему с кипящим чайником папе Хассену.

— Маладе-е-е-е-ес, — отзывается эхо, стукаясь об стенки длинного коридора.

— Моя бабушка — мусульманка, — объясняю я. — Каждое утро и каждый вечер я слушала «Иль алла иллела, Мухаммеде ресулла…», а дальше не помню.

— Бабушка — мусульманка, а ты — нет? — удивляется папа Хассен.

— Грузия — православная, — обьясняю я. — Только аджарцы триста лет были под турками, ну и вот.

— Как странно, — удивляется тунисский папа. — У бабушки есть Коран?

— Есть, конечно, — только очень старенький, все листы распадаются.

— Держи, — протягивает папа Хассен новенькую книжечку Корана в золотисто-коричневой обложке.

На зимних каникулах к бабушке я побежала в первый же вечер.

Она сидела в кресле, и я не дала ей подняться.

— Дидэ, ты голову опять эвкалиптом моешь? — вдыхаю знакомый любимый запах белоснежных волос.

— Ты зачем косу отстригла? — строго спрашивает бабушка, гладя мне голову.

— Отрастут, — отмахиваюсь я. — У меня для тебя подарок, смотри.

Даю ей Коран.

— Осторожно, чтобы твой дядя не увидел, — шепчет бабушка, сдвигает очки на нос и цепляет пальцем обложку. Ее руки, всегда такие ловкие, как будто замедлили ход, стали настороженными и задумались — не пора ли дать им отдохнуть?

Приходит невестка с маленьким Гикушей.

— Иди к бабушке, — говорит Ира, но Гикуша упирается и тянет руку в сторону кухни — он большой обжора, в первую очередь ищет, чем бы перекусить.

Все смеются, бабушка покачивает головой, держа в руках Коран. Но лицо ее выдает — это первый ребенок в семье, которого растит не она.

— Дидэ, — говорю я, — ты давай поправляйся, не забыла, что я рожу пятерых и всех сдам тебе?

— Не забыла, — прислоняется бабушка к моему плечу, — жду вот, пока родишь. Этот твой друг случайно не кавалер? Смотри, далеко не уезжай от меня, я и без того скучаю, пока приедешь.

— Ну ты что, — убеждаю я, — у меня все пока друзья. Если надумаю выходить замуж — заберу тебя с собой.

— Зачем я тебе, мамочка. — Бабушка беспокойно трет пальцы. — Что я сейчас могу — еле хожу. Так хочется еще пять лет пожить! Каждый день Бога прошу — ну пусть Он мне еще пять лет даст, я бы на твоих детей посмотрела.

— Глупости не говори, — сержусь я. — Какие пять! Разговорчики!

Бабушка думает о чем-то своем и кивает головой невпопад.

— Не дает нам твоя бабушка свое белье стирать, скажи хоть ты ей что-нибудь, — жалуется тетя.

— Если кто-то будет мое белье стирать, значит — скоро мне конец, — говорит бабушка.

— Пошли, может, полежишь?

Мы поднимаемся с кресла, бабушку слегка поводит, но она крепко держится за меня.

Вытянувшись на тахте, она длинно вздыхает и не отпускает мою руку.

— Так и умру не в своем доме, — говорит она, но в голосе нет сожаления — так, просто сказала, как про погоду.

— Еще не вечер, — убеждаю я. — Вот увидишь — построится домик, у нас там будет спаленка, я закончу универ и приду жить с тобой.

— И я сошью тебе сарафан, — оживляется бабушка. — Помнишь корсет? Видишь, какая у тебя талия тонкая? То-то, а не хотела носить. Не горбись, сиди прямо.

— О, не приставай ко мне, — счастливо вздыхаю я, наконец мы с ней вдвоем.

— А спать ко мне придешь? — жалобно спрашивает бабушка.

— Нельзя, мама, доктор запретил. Ты должна спать спокойно, внучка-то уже немаленькая, стеснит тебя, — говорит тетя, проходя мимо комнаты.

— Ладно, я утром приду. — Глажу теплую руку, она хватает меня за пальцы и держит, но уже нет той силы, которую я помню.