Детородный возраст - Наталья Земскова

После! Буду думать об этом после. Она же сказала: посмотрим. То есть сегодня уж точно не выпишет. Ни сегодня, ни завтра. Несколько дней у меня есть, и я что-нибудь придумаю. Ну не вынесут же на улицу…

Очень хочется спать и не быть, а потом вынырнуть в другом месте, где всё по-другому и не требуется выживать каждую минуту. Но только я закрываю глаза и позволяю себе отключиться, кто-то трогает меня за рукав:

– Женщина, женщина… Может, перейдете в одноместную палату, хотите? Сто тридцать шестая, напротив. Только что освободилась. Я провожу.

Я смотрю на незнакомую медсестру во все глаза, еще не понимая ничего и уже начиная приподниматься. В одноместную! Ну конечно, конечно хочу! А можно? А сетка там панцирная? Мгновенно прихожу в себя, встаю, хватаю свой пакетик и вещи и довольно бойко тащусь в противоположный конец коридора, будто бы там, за крашеной белой дверью с аккуратной табличкой, и есть мое долгожданное и единственное спасение. Невероятно, самая настоящая одноместная палата. И почему-то бесплатная. Сменив в этой больнице за одни сутки уже пятую кровать, я, наконец, устраиваюсь едва ли не с полным комфортом и твердым ощущением, что это – надолго.

Почти сутки я сплю, наслаждаясь одиночеством и личным замкнутым пространством, и странно – меня никто не трогает. Совсем. Оставили в покое. Ах, ну конечно, сегодня суббота. Опять потеряла счет дням, а теперь здесь, вне общества, и вовсе запутаюсь. Ощущение – как в пустыне.

Палата метров десять. Тумбочка, стул и кровать. Не люкс, конечно, но вполне прилично. Только шторы забыли повесить. Но чудо: есть раковина. Можно вымыть руки и даже умыться. Окно с огромным подоконником выходит в больничный сквер, куда так хочется выйти, если б не длиннющие лабиринты коридоров, их просто не одолеть. Тишина, время от времени взламываемая отдаленно глухими звуками: в палату интенсивной терапии опять проехала каталка; на тележке привезли ужин и гремят ведрами; простукали каблучки молодой медсестры; прошаркала санитарка; дворник метет за окном. Мы находимся в каком-то аппендиксе этой гигантской больницы, далеко от основных ее магистралей, и существуем несколько камерно и практически изолированно – так, небольшой полуостров.

Помедлив, заставляю себя встать и кое-как рассовываю вещи: кружку, кипятильник, халат и полотенце – так, чтобы их можно было достать лежа. Минуты три хожу и, довольная проделанной работой, укладываюсь снова. Кровать практически идеальная, растянутая, я свободно проваливаюсь и оказываюсь в единственно приемлемой для меня позе.

В отделении всеобщая расслабленность. Многие ушли домой на выходные, кто-то – на дневном стационаре, кто-то просто сбежал, кто-то гуляет. Одна я прикована к кровати. Две или три женщины сидят на диванчике в коридоре, и, если прислушаться, можно уловить нить то и дело ускользающего разговора. Контакты устанавливать не хочется: на это требуется энергия, а она мне понадобится послезавтра, в понедельник, когда опять начнутся обследования… Как будто что-то изменилось. И всё на жестких, прямо-таки деревянных кушетках. Опять анализы крови… Если посчитать, сколько из меня выкачали крови за всё это время, с пол-литра точно наберется, а может, и больше. Пусть хоть вены не трогают. Всё время низкий гемоглобин, меня ругают и заставляют есть мясо. Есть не хочется ничего, но я стараюсь и честно запихиваю в себя всё, что приносит Алеша.

Бедный, бедный Алеша. Теперь ему придется ездить ко мне в два, если не в три, раза дальше. Придется сократить визиты, иначе он выдохнется совсем. Аньке я приезжать запретила – дикие расстояния. Неужели и я такие расстояния когда-то преодолевала сама?