Женский день - Мария Метлицкая

Вероника мотает головой.

– Меня что-то тошнит, Аль! – она вскакивает. – Где у тебя туалет?

– Направо! – кричит Аля и тут видит, что Женя открыла глаза.

– Что? – вскрикивает та и садится на диване.

– В смысле? – переспрашивает Аля. – Все напились, а так ничего. Вон, Авиценна наш – блюет в сортире. Не хочешь присоединиться?

Женя мотает головой.

– Не-а. Чаю хочу. Очень хочу крепкого чаю с лимоном!

– Это запросто, – говорит Аля и встает с дивана. – А выпить не хочешь?

Женя смотрит на нее с ужасом и мотает головой.

– Я столько… отродясь не пила! Я вообще слабая на алкоголь. Типа чукчи. Даже от корвалола пьянею.

– Да ладно! Правда? – удивляется Аля и, качая головой, идет на кухню.

Потом пили очень крепкий чай с сахаром и лимоном. Потом захотели кофе, тоже крепкого и сладкого. Открыли коробку конфет и съели минут за двадцать почти всю – причмокивая и прищелкивая языком.

– А с фундуком я уже ела. Оставь мне миндальную, слышишь! А пралине я ненавижу. Люблю, кстати, с повидлом. Помните, обычные ассорти советские, в прямоугольной коробке с тюльпанами? Так вот, эту коробочку, да с холодной водичкой, я могла уговорить за пару часов – под книжечку…

– А я такое говно ненавидела. У нас стопки лежали, деду и бабуле дарили. Бабуля потом по соседям носила, в поликлинику, в ЖЭК… Я любила булочки с маком. Помните такие, с коричневой глазурью? Она крошилась, обсыпалась, падала. А я эти кусочки со стола подбирала! А потом саму булочку… Влажную, чуть резиновую, а оттуда мокрый мак!

– А я – бублики. Те, настоящие. Плотненькие такие… Ломала кусочками и – лучше пирожного! И еще помните, помните? Калорийки с орешками и изюмом!

– Помню, по десять копеек! Изюм был кисленький, а корочка коричневая, блестящая – помните?

– Не помню, нет. Какие там булочки, какие бублики… помню кольца песочные. С орехами. По пятнадцать копеек. В буфете в кино. Их почему-то не брали. Брали эклеры, картошку. А кольцами брезговали. Только не мы. Мы копили – хватало обычно на два кольца и один стакан лимонада. Ну, мы и делили. Поровну. Коржик песочный крошился и сильно пах содой. А лимонада всегда не хватало. И весь сеанс ужасно хотелось пить. Я тогда мечтала – вот вырасту, и с первой зарплаты куплю себе три, нет, четыре бутылки «Буратино», два эклера и две картошки. И вот тогда оторвусь!

– Купила?

– Конечно, купила! Оторвалась по полной. Странные у нас мечты…

– А я мечтала о лисьей шапке. С ушами и с козырьком. Такая была у мамы, и мне страшно хотелось. Однажды она болела, и я эту шапку… ну, в общем, надела. И что бы вы думали? У меня ее с головы сорвали! Представляете? Прямо на улице, средь бела дня! Какой-то пацан – раз, и его уже нет… А я стою и реву. Да так, что меня окружила толпа. «Что с тобой, девочка? Да ладно, не плачь! Все живы-здоровы». А я… я маму боюсь! Да так, что тошнит. Так тошнит, что я побежала в кусты…

– А потом? Попало тебе?

– Попало. Ох как попало! Да нет, она ведь права – не бери без спросу точно воровка. Так и кричала: «Ты у меня своровала!» Ничего, простила потом. Помирились. Если можно так выразиться.

– Шапку! А у меня украли квартиру! Точнее, деньги с квартиры. Ну, времена те все помнят. Продала, положила на счет. А спустя время банк всех нас кинул. Бабки с собой и – за моря-океаны. Ну, как с твоим Никитосом, да, Жень? Вот думаю – а как там живут эти сволочи? Как им спится в огромных домах с видом на море? На роскошных кроватях? Сладки и крепки ли их сны? Как у них с аппетитом? Вкусно ли им по утрам пить кофе и есть круассаны? Покупать дорогие манто? Ладно я. Это была квартира мамы, а у нас была еще и квартира бабули. А остальные? У которых была одна-единственная? Или сумма, которую они копили всю жизнь? Откладывали, лишали себя удовольствий, носили по сто лет одни сапоги, одну куртку… И остались ни с чем! Рехнуться же можно!

– А я… Я о дубленке мечтала. Тогда мне казалось, что нет ничего прекраснее, чем бежевая дубленка. С опушкой из меха. Обязательно с опушкой! У меня ведь было только пальто. Тяжелое очень. Даже плечи болели. И цвет – грязный такой, серо-синий. Искусственный мех, почти шанхайский барс. Ужас! Пальто нам полагалось на четыре года. Сапоги – на три. Шапка на два. Ну, и так далее.

Долго молчали. Долго.

– А если гулять? Наденем старые куртки, резиновые сапоги и – в лес!

– В лес? Нет, страшно. Не надо в лес!

– Тогда по поселку. Тем более – какой у нас лес? Вы что, обалдели? Где это лес – в двадцати км от Москвы? Ага, в лес захотели! Скажите еще – по грибы. И что волков боитесь. По поселку, милые мои. Гуськом да рядком. Девчонки! А после – в баню? А? Сейчас затоплю – и через час парилка прогреется. Конечно, сауна. Ты еще скажи – по-черному! А после парилки захочется жрать. Вот точно вам говорю – голодные будем как черти. В морозилке есть курица – точно. Вытащим сейчас и кинем потом в духовку. Курочка, картошечку туда на противинек, рядышком, бочком, чтобы жирок от курочки картошечку пропитал… Откроем огурчики, помидорчики… Кстати! Есть дивное сало – с Полтавщины. Я там на съемках была. И, конечно, бутылочку… Что, что? Испугались? Что вы орете? Ну, ладно. Не хотите – не надо. Кто вас заставляет? А я – я-то выпью. Не виски и не «Хеннесси» этот – водочки выпью! С огурчиком и с сальцом! А вы, дуры, кефиром запьете. Хотите кефиром? Нет? Дуры вы, девки! Вот то-то. Пошли, пошли, прошвырнемся. Эх, удаль молодецкая! Поберегись! Идут не очень трезвые тетки. Не очень трезвые и не очень добрые. Расступайсь, кому говорят! Весело нам, понимаете? Так весело… что жить неохота.

Шли и пели – и сами ржали как лошади.

– Дуры! Какие же мы, девки, дуры, ей-богу!

Песни пели веселые и разные: «Ой, цветет калина», «Зачем вы, девочки…», «У любви глаза зеленые», «Там, где клен шумит…». Орали как резаные: «Прощай! Со всех вокзалов поезда…»

Наорались так, что охрипли.

– Смотрите, – сказала Аля, – вот мы орем как подорванные, а никто не вышел. Охранники и те боятся. А жители что? Тоже боятся или пофиг всем? Думаю, второе.

Наконец вернулись домой. Пошли в баню – баня уже разогрелась. Сидели в парилке и снова трепались за жизнь. Аля рассказывала «охотничьи» байки про актерское «братство». Сплетен она не любила, а тут развезло. Веронику понесло про женские проблемы. Узнали столько нового, что признали себя дикарями в женской интимной сфере. Сетовали, что совсем темные. Женя делилась сокровенным – новыми задумками и сюжетами. Слушали ее открыв рот. Даже Ольшанская не называла ее сказочницей – тоже заслушалась.

Потом ныряли в бассейн, громко, по-девчоночьи, вскрикивали – вода была очень холодной: «Так надо», – объясняла хозяйка.

Потом торопливо забегали в парилку – погреться. Наконец проголодались и пошли в дом. Пока жарилась курица – готовила ее Женя, – Вероника резала салат и рыдала от лука. Аля злорадно объявила, что скоро рыдать будет Тобольчина, а «наши слезы закончатся». Женя вздохнула и переглянулась с Вероникой. Та тоже вздохнула – не верилось как-то. Даже задумываться не хотелось, что их ждет впереди.