Из первых рук - Джойс Кэри

— Видите ли, — сказал он в страшном волнении, — если бы вы поговорили с ними обо мне, это звучало бы совсем иначе. Мама знает, что вы знаменитый художник.

— Что-то не то она знает. Откуда у нее такие сведения?

— От меня.

— А у тебя откуда?

— От мистера Планта.

— Если ты не добьешься стипендии... На месте твоих родителей я выгнал бы тебя из дому. После всего, что они для тебя сделали! Такого дурака расстрелять мало. Дурак хуже убийцы! Всего еще каких-то четыре года повозиться с книжками — и тебе на всю жизнь обеспечено тепленькое местечко на государственной службе. Четыре года каких-то жалких усилий в обмен на пятьдесят или шестьдесят лет полного безделья при регулярном жалованье, а потом и пенсии. Обеспечен до конца дней. Никаких забот, никаких хлопот.

— Но я не могу идти на государственную службу—я хочу быть художником.

— Получи место, а потом уж делай что хочешь. Но сначала обеспечь себя службой. Без денег нельзя быть художником. Вот, посмотри на меня. Я занимаюсь живописью уже пятьдесят лет, а сейчас у меня нет даже кистей и красок. Какое может быть искусство без постоянного дохода. Искусство — все равно что розы. Оно требует богатой подкормки.

Я долго и с блеском развивал эту мысль. Но когда я кончил, передо мной стоял Носатик с покрасневшими от слез глазами. Его некрасивое лицо было таким некрасивым, озабоченным и несчастным, выражало столько преданности и упрямства, что я сдался и позволил ему увести себя к ним домой.

Аккуратный стандартный домик. Перед входом садик. Пятнадцать футов на десять. Четыре клумбы. Каждая со сковородку. Выложенная цветными кирпичами площадка. На одного.

У Носатика был ключ, и он провел меня в дом. Гостиная. Мебель в ситцевых чехлах. Добротный стол красного дерева. Книжный шкаф, набитый Диккенсом и Теккереем. На камине две французские бронзовые статуэтки. Позолоченные часы. Латунная решетка. Семейные портреты — увеличенные фотографии. Гибель Нельсона. Билет члена профсоюза со всяческими эмблемами. Вошел мистер Барбон. Обыкновенный морж. Рост средний. Лицо чуть скошено. Голова как головка чедерского сыра. Незабудковые глаза в двух синичьих гнездах. Сутуловат. Синий костюм с узкими рукавами. Модель 1912 года. Руки как ковши.

— Здравствуйте, сэр. Как любезно с вашей стороны зайти к нам.

— Ну что вы...

— Я знаю, как драгоценно ваше время.

— Ничуть.

— Такой знаменитый человек, как вы, сэр.

— Уж не такой знаменитый.

— Вы по поводу нашего сына? Моя Минни несколько обеспокоена его поведением. Мать, знаете. Гарри у нас младший.

— Знаю, знаю. У меня у самого их две штуки.

— Да-да, — кивнул он, не слыша, что я сказал. — Да, матерям нелегко с сыновьями. Старший пошел в авиацию и погиб. Несчастный случай.

— Сейчас только и слышишь о несчастных случаях. То младенец кипятком обварится, то мальчишка под грузовик попадет.

— Да, сэр, не мы одни. Тут и вправду грех жаловаться. Но вы же знаете, что такое мать.

— Знаю, знаю. У меня у самого их было две штуки.

— Да, конечно, — согласился он, не слыша ни слова из того, что я сказал. — Да, конечно. Но Гарри у нас младший, и он всегда был таким хорошим мальчиком. Умным. Учителя им нахвалиться не могли. Они были уверены, что он получит стипендию. На будущий год в сентябре. И поступит в Оксфорд. Мальчику было бы обеспечено будущее.

Он все говорил и говорил, какой милый, умный, добрый мальчик его Гарри. И каким утешением он был для матери. Но сейчас она очень обеспокоена. Очень. Я же знаю, каковы женщины.

Кто-то вошел через парадную. Мистер Барбон круто повернулся на стуле, как кран на поворотном круге, и двинулся за дверь. Руки длиннющие-предлиннющие. Все время подымаются, опускаются. Пальцы смыкаются, размыкаются. Как зубья у ковша. Дверная ручка медленно исчезла из виду, но потом появилась снова. Негромкое бормотание за дверью. Словно там работала старинная паровая лебедка. Женский голос несколько раз повторил: «Ни за что». Вошла миссис Барбон. Маленькая, пухленькая. Аккуратный носик. Гладкие седые волосы. Когда-то, должно быть, была ничего. Правда, шея коротковата. Посмотрела на меня так, словно готова была отравить.

— Это мистер Джимсон, мамочка, — сказал мистер Барбон и слегка подтолкнул ее ко мне, принуждая выполнить долг вежливости.

Она подалась назад и, бросив: «Да, слышала», продолжала сверлить меня глазами. Барбон двинул одним из своих ковшей и сгреб ее за рукав.

— Мистер Джимсон — друг нашего Гарри, мамочка. Тот самый знаменитый художник.

— Слышала, Том, слышала. Отстань от меня.

— Может, сядем, — предложил мистер Барбон.

— Не хочу я сидеть, — сказала миссис Барбон и обернулась ко мне. — Мне кажется, вы могли бы оставить моего сына в покое и не портить ему будущее.

— Простите, миссис Барбон.

— Ну, конечно, вам-то что. Заманили мальчика и вертите им, как хотите. Губите его жизнь и разрываете сердце его отцу.

— Но, миссис Барбон, я и не...

— И еще я вам скажу. Я считаю, что есть много таких художников, которых надо запретить. Правительству давно уже пора принять меры.

Мне от души было жаль бедняжку. Видеть, как единственный сын — ее гордость и опора на склоне лет — вдруг катится в тартарары... Ужасно! Вот и будь после этого матерью.

— Вполне согласен, миссис Барбон, — сказал я. — Никчемное это дело.

— Зачем же вы им занимаетесь?

— Мамочка! — сказал Барбон-старший.

— Нет, дай мне сказать, Том. Не перебивай меня на каждом слове. Стыдно вам, мистер Джонсон, — или как вас там? Порядочный человек постыдился бы ездить на таком мальчике, как Гарри. Ведь и слепому ясно, что он еще совсем ребенок и глуп для своих лет. Вы гоняете его туда-сюда, когда мальчику надо делом заниматься, готовить себя к честному труду и достойной жизни.

— Совершенно верно, миссис Барбон, я...

— А ваше занятие, да будет вам известно, я не считаю достойным человека, который уважает себя и стремится заслужить уважение других.

— Совершенно справедливо, миссис Барбон. Я не раз советовал Гарри...

— Это вообще не работа. Просто грязное надувательство, которым промышляют всякие лоботрясы и бездельники.

— Я не раз говорил Гарри, — вставил я, — что ему нужно хорошо учиться и стараться получить стипендию.

— Что он заработает как художник?

— Ничего, — сказал я. — Вообще, по-моему, у Гарри нет таланта.

— Ах, вот как! Много же вы о нем знаете! — возмутилась миссис Барбон. — Только в прошлом году он получил приз за свои рисунки. И Общество художников дважды присуждало ему бронзовую медаль, — сказала она, обрушиваясь на меня за слепоту к гениальным задаткам Носатика.