Записки гайдзина - Вадим Смоленский

— Наверное, у него на острове нет автомобилей. Или дорог нет.

— Все там есть. Он просто не умеет. Он же султан! Или принц, не помню. За него слуги всегда все делали, вот он такой и вырос, ничего не умеет.

— Что дальше-то?

— Я его привезла в ботанический сад. Пошли искать леспедецу. Он меня хочет за руку взять. Я ему говорю: «сэнсэй, плиз!». И не даю.

— Это уже сэкухара?

— Еще нет. Я главного не рассказала. Леспедецы нигде не видно, он меня завел в глухой угол, посадил на скамейку. Отдохнем, говорит. Я сижу, вся дрожу…

— Почему дрожишь?

— Страшно стало! Может, он людоед, я ведь не знаю, как там у них принято. А он увидел, что я дрожу, и намотал на меня шарф.

— Решил тебя погреть. Джентльмен.

— Какое «погреть»? Жара была. А он в шарфе — специально. Все подготовил. И пахнет шарф чем-то таким… Намочил его чем-то.

— Это у него духи такие. От него на работе тоже пахнет.

— Ничего себе духи! Слезоточивый газ, а не духи. Сразу слезы потекли. Он увидел, хвать меня руками — «Кирико-сан! донт край! плиз!»… Что-то лопочет, я уже не слушаю, мне дышать нечем… Кошмар!

— Уже сэкухара?

— Еще нет. Я еще не рассказала самого главного. Он этим вонючим шарфом стал мне слезы вытирать… А потом… Потом он меня…

— Ну?…

— Набаба-сэнсэй меня…

— Да что?!

— …поцеловал…

Выдавив из себя это слово, Кирико впала в скорбное молчание. Бразильцы в динамиках уважительно притихли, лишь перкуссия тихо выстукивала какой-то сочувственный ритм. Я сделал три хороших глотка.

— Значит, леспедецу так и не нашли?

— Что?! — она подняла голову. — Ты о чем?!

— Киритян, мне все понятно, — сказал я. — Мне только непонятно, почему ты употребляешь слово сэкухара. По-моему, «sexual harassment» — это немножко не то.

— Почему?

— Потому что этот термин подразумевает служебную зависимость. Вот если бы ты была его студентка, или он твой босс…

— Так он и есть босс. Председатель Общества. А я рядовой член.

— Денег-то не платят в этом обществе. Даже наоборот — ты платишь!

— Это неважно. Это даже хуже. Я деньги плачу — а он пристает.

— В этом обществе тебя никто не держит. И никто не тянул. Вот скажи, зачем ты туда пошла? Всякие там Кёко-сан — это понятно, у них занятий других нет. Но ты-то зачем?

— Я тебе скажу, ты смеяться будешь…

— Не буду, обещаю.

— Я хотела проверить его ферменты. Он же из Меланезии, другая раса… Вдруг они там еще выносливее, чем белые? Вдруг они могут ведрами пить? Вот был бы ассистент!

Мне пришлось срочно задуматься о печальном, чтобы исполнить обещание.

— А что? — продолжала Кирико. — Ты меня бросил, никто не помогает, идеи гибнут… Я за любого иностранца готова уцепиться, лишь бы он пить умел.

— Думаешь, этот умеет?

— Не знаю. Теперь уже неинтересно. Мне теперь интересно, как использовать улику.

— Улику?

Кирико присела, загремела дверью сейфа, где хранилась выручка, достала и положила передо мной туго скатанный полиэтиленовый пакет.

— Я тогда убежала прямо в шарфе. Только в машине заметила. И решила не отдавать. Из него еще это не выветрилось. Понюхай.

Я раскатал пакет на стойке и осторожно приподнял одну ручку. Через секунду полчища знакомых феромонов отплясывали босанову у меня под носом.

— Говорю тебе, это такие духи, — сказал я, снова скручивая пакет и разгоняя феромоны ладонью. — Меланезийская парфюмерия.

— Хорошенькие духи! Такими духами тараканов морить. И вообще: тридцать градусов жары, а человек ходит в шарфе — это нормально?

— Наверное, у них на острове так принято. Все принцы ходят в шарфах.

— На острове, может, и ходят. А здесь это улика. Я вот думаю: сразу в суд подать или сначала по месту работы?

— Киритя-а-а-ан! — застонал я. — Какой еще суд? Что ты хочешь отсудить?

— Моральную компенсацию. Если докажу факт сэкухары, то имею право.

— За что компенсацию? За поцелуй?!

— Ну да… Это ведь сэкухара…

— Выходит, ты и меня можешь к суду привлечь?

— Конечно. Могу и тебя. Хотя нет, не могу. Не помню всех деталей.

— Еще б ты помнила… Я тоже ничего не помню…

— А что тут особенного? — Кирико вернула улику в сейф и щелкнула замком. — Моника отсудила кучу денег. Почему мне нельзя?

— Так сильно нужны деньги?

— А то нет! Я на грани банкротства. В этом году кредит выбила, в следующем могут не дать. Кризис, не видишь? Все разоряются.

— А ты отсудишь кучу денег и не разоришься, да?

— Ну, может, не кучу… Пусть его хотя бы с работы выгонят.

— Зачем тебе это?

— Как это «зачем»? Я плачу налоги. Для чего? Для того, чтобы в университете велась научная работа. Я не для того их плачу, чтобы меня обматывали шарфами и целоваться лезли. Он мне, гад, еще слезы вытирал!

— Это я уже слышал. Не глухой.

— Как ты сказал?

— НЕ ГЛУХОЙ.

— Ты что! Так говорить нельзя. Это дискриминационное слово, «глухой». Надо говорить: «с несвободными ушами».

— А «слепой» — «с несвободными глазами»?

— Точно.

— А «хромой» — «с несвободными ногами»?

— Совершенно верно.

Я отставил кружку и схватился обеими руками за голову.

— Вадитян, что с тобой? — встревожилась Кирико.

— Ничего, — сказал я. — Мне просто жаль японский язык. Он был такой красивый… Что вы с ним делаете, поганцы…

— Так нужно! Если ты глухой, а тебе говорят, что ты глухой, тебе приятно?

— Если человек глухой, то он и не услышит.

— Или она.

— Что?

— Он или она не услышит. Женщины тоже бывают глухие.

— Господи! — сказал я. — Где ты этого понабралась, Киритян? Ты была умная женщина, говорила на нормальном языке. Откуда у тебя эти заскоки?

— Это не заскоки! Я, чтоб ты знал, феминистка!

— Да какая ты феминистка. Ты просто бака.

— Что-о-о?!?!

— То самое. «С несвободной головой».

— Сам ты бака! Ты шовинист, вот ты кто. Ты знаешь вообще, что такое быть женщиной в Японии? Что такое каждую ночь торчать за этой стойкой и ублажать пьяных идиотов?