Чужая шкура - Дидье ван Ковелер

— Можно подумать, время для тебя остановилось. Здесь нет ни одной новой вещи. И такой порядок: ни пятнышка, никаких следов жизни.

— Тебя это смущает?

— Напротив. Это она все в себя впитывает, — добавляет Карин, указывая на рукопись.

Потом встает, спрашивает, где мои книги. Я смущаюсь, она понимает это по-своему, конечно, всю библиотеку забрала жена, и машет рукой, чтобы я не отвечал. Я приседаю на корточки, собираю роман в картонную папку, которую тут же закрываю.

— Как он называется?

— «Конец песка».

— Не хочешь почитать мне какой-нибудь отрывок?

— Не сейчас.

— Когда мы опять заговорим на «вы»?

— Возможно.

Откинув назад голову, она переводит взгляд с кровати на раскладной стол, с окна на самолетик, подвешенный к потолку, рассматривает печку, кресло-качалку, вздыхает:

— Всегда мечтала именно о таком пристанище. Слово в слово. Ну, то есть… Если бы мне надо было его описать. Я так волнуюсь.

У нее другой голос. Хриплый и нежный, очень женственный и в то же время совсем детский.

— Когда я начала побеждать на школьных конкурсах, отец открыл мне в Париже счет. Размечтался уже о Сорбонне… А я, если приезжаю, обхожу десятка полтора квартир. Ни одна пока не понравилась.

Я молчу, обдумываю эти слова. Отдать ей студию, жить напротив, смотреть на нее в окно, приходить к ней, когда позовет или когда захочу, когда совпадут наши желания… Конечно же это невозможно, это лишь еще одна мечта, которая нашла в ней свое воплощение. Внезапно воображение нарисовало рядом с колониальной кроватью колыбель орущей малышки, и я спросил, нельзя ли ей что-нибудь подарить. Карин не отвечает, молчание возбуждает меня все больше.

— А потеплее сделать нельзя?

Я повернул на максимум колесико конвектора, включил в ванной обогреватель и прикрыл дверь, чтобы он не мешал нам своим шумом. Когда я вернулся в комнату, она снимала свитер. Грудь так и рвется наружу из черного кружевного лифчика. Я быстро скидываю плащ и спортивный джемпер, она тем временем стягивает через голову искрящий свитер.

— Не прикасайся ко мне, я отличный проводник.

Дотронувшись до трусов, она просит меня потушить свет. Студию освещает только красный огонек в низу радиатора. Трусики скользят по ее ногам, как в театре теней, отражаясь в окне напротив, где несет вахту мой кот.

— Тебе кровать или кресло-качалку? — спрашивает она.

Я сажусь на кровать. Кресло досталось ей.

* * *

Мы идем держась за руки по улице Лепик, словно парим в воздухе. Наши ласки на расстоянии завершились безумным хохотом, когда сверху раздались оглушительные звуки взрывов — соседи решили посмотреть передачу о бомбардировках Берлина по телеканалу «Арт». Устав слушать сообщения о количестве погибших и свидетельства уцелевших, мы оделись и вышли на свежий воздух, но то, как ее нагое тело сотрясалось от смеха, воспламенило меня сильнее, чем ее эротические позы и стоны в потемках. Наш побег, наше дезертирство по обоюдному желанию, сблизили нас больше, чем наше наслаждение дуэтом, прерванное атакой союзных войск. Словно мы уже насытились любовью, достигли самых острых ощущений да еще и страху натерпелись. На углу переулка, уводящего по склону холма к улице Коленкур, она потягивается, озирает панораму цинковых крыш в лунном свете и вздыхает.

— До чего же прекрасна наша планета! — (Можно подумать, ей есть, с чем сравнивать.)

Привстав на цыпочки, шепчет мне на ухо:

— Я счастлива.

— Спасибо.

Мой голос звучит немного грустно. За всю жизнь, до романа с Доминик и в перерывах я познал десятка два женщин, но смеяться раньше не приходилось.

— А скажи, что ты прочла тогда на моей руке?

Это вырвалось само собой. Из гордыни, суеверия и трусости я всегда пропускал страницы с гороскопом и смеялся над гадалками.

— По правде говоря, не знаю. Я ничего не поняла.

— Неужели все так плохо?

— Нет, у тебя будет долгая жизнь. Даже несколько жизней. Но времени у тебя в обрез.

«Жук» так и стоит у остановки, под варварски обстриженным каштаном. Я перевариваю ее последние слова, а Карин добавляет, вроде бы без всякой связи, но для меня она вполне очевидна:

— Ты ходил в издательство?

Хотел было я увильнуть, но потом подумал, что она все равно будет возвращаться к этому вопросу при каждой встрече. Лучше совру, что послал роман в двадцать издательств, тогда я смогу еще месяцев девять-десять принимать отказы один за другим. Она слушает меня, хмуря брови.

— А в «Грассе» ты его послал?

— Нет. А зачем?

Не ответив, она собирает в охапку штрафные квитанции, от которых топорщится правый дворник.

— Коллекцию собираешь?

Я киваю, чтобы не развивать эту тему. Она наклоняется, бросает эту мокрую кипу в сточный желоб, и забирается в машину. Захлопнув за ней дверцу, я сажусь за руль.

— Ты всегда оставляешь ключи в замке зажигания?

— Всегда. Иначе я их теряю.

— Я тебя люблю!

Удерживаюсь от банального «и я тебя», жду, когда подвернется более подходящий момент: что же ее подтолкнуло к столь благоприятному для меня выводу? Она опускает козырек, достает косметичку. И говорит:

— Отвезешь меня в Алль?

— Почему в Алль?

— Ты должен меня накормить. Блинами не наешься.

Я не спорю. Сам-то, между прочим, тоже помираю с голоду. Не помню, обедал ли я? Помню лишь ее тело и мое неудовлетворенное желание, которое вновь охватывает меня, стоит ей заговорить. Когда я отпустил тормоз, она положила руку на мой член.

— Ничего, что я такая садистка?

— Протри стекло, — говорю я, протягивая тряпку, лишь бы занять ей руки.

Послушалась. Тщательно протирает зеркальце на своем щитке, пока я трогаюсь, почти ничего не видя.

— Люблю тебя, — шепнул я. Вот момент и подвернулся.

— Знаешь, почему в Алль? — вдруг спрашивает она, подводя глаза карандашом. — Этим летом я отмечала там окончание школы. В «Свиной ножке». Тридцать шесть устриц и первая в жизни пьянка, я вообще-то не пью. Хочешь, мы с тобой устроим вторую?

— Что вторую?

— Пьянку.

— Поглядим.

— Если нас остановят, у меня есть мятные пастилки. Возьмешь две, пожуешь, и можно дуть в трубочку — результат будет отрицательным.

— Все-то у тебя предусмотрено!

— Все, кроме самого важного. В другой раз притащу все, что нужно для любви.

Мы молчим. Наши пальцы, сплетенные на рычаге переключения скоростей, все скажут за нас. Проскочили улицу Бланш, пересекли площадь Оперы в направлении Биржи. На улице Лувра она советует мне ехать через туннель Алль, чтобы поставить машину на стоянке Сент-Эсташ. И тут раздается свисток. Универсал «Невада» с мигалкой. Я останавливаюсь, глушу мотор, делаю исключительно любезное лицо. У меня нет ни удостоверения личности, ни прав, ни страховки.