Чудские копи - Сергей Алексеев

Он стоял на задней площадке полупустого автобуса, глядел в убегающие улицы и перебирал в памяти имена людей, которые смогли бы укрыть его хотя бы на одну ночь или помочь выбраться из города. Среди множества тех, кого хорошо знал и с кем был близок, не мог найти ни одного. Нет, верные ему были, например, Алан или тот же Шутов, бывший в вечной оппозиции ко всем и вся, но о них хорошо известно команде, которая наверняка им завидовала. К тому же неизвестно, где они сейчас, если бард звонил от матери из Осинников, а в карманах ни телефона, ни документов, ни денег...

И вдруг без какой-либо подсказки в сознании всплыл образ хранителя геологического музея, можно сказать, недавнего противника, и сразу же возникла надежда. Этот не выдаст и поможет! Да и никому в голову не придет искать его в музее...

Балащук уже забыл, когда в последний раз ездил на городском транспорте, не знал ни маршрутов их движения, ни остановок, поэтому перешел ближе к выходу и стал смотреть сквозь широкую, стеклянную дверь, ориентируясь по улицам. Судя по всему, автобус шел в центр, по проспекту Кирова. Редкие пассажиры в салоне сидели с отстраненным видом, глядели в разные стороны, и на Глеба никто не обращал внимания. Это было хорошо, но он, все еще увлеченный недавним открытием, помимо воли своей повернулся к ним и сказал:

– Люди, смотрите друг другу в глаза! Пока светло и пока вы близко!

Пассажиры запереглядывались, кто-то усмехнулся, верно приняв его за пьяного, а кто-то и вовсе отвернулся, но в это время открылась дверь, Балащук вышел на улицу и, оказалось, вовремя: от остановки на проспекте Металлургов до Геологического музея было совсем близко.

Тут же и созрело шальное решение: нужно дождаться утра, прийти в офис и посмотреть им в глаза. Каждому!

Даже в центре города он шел открыто, хотя видел некоторое оживление милицейских машин, несущихся с мигалками, и патрульных нарядов в пятнистой, омоновской форме, явно приглядывающихся к прохожим. Несмотря на это, он благополучно добрался до музея, зашел со двора и постучал в ободранные взрывом двери. И только сейчас подумал, что все события, перевернувшие, сокрушившие его жизнь, начались, по сути, с того момента, как он впервые здесь очутился.

На стук никто не ответил, и тогда Глеб обогнул Дом геолога и постучал в окно, за которым, несмотря на поздний час, горел тусклый, дежурный свет. Рассмотреть что-либо в глубине помещения было невозможно, однако он почуял движение и через несколько секунд узрел за стеклом сутулую фигуру хранителя, опирающуюся на геологический молоток, как на трость.

– Юрий Васильевич, это я, – негромко сказал Балащук, хотя вряд ли что можно было услышать через двойные рамы.

Хранитель некоторое время глядел куда-то мимо, затем махнул рукоятью молотка в сторону входа. Глеб снова обошел здание и оказался уже перед растворенной дверью.

– Это я, – повторил он.

– Вижу. – Старик стоял в проеме и не приглашал. – Теперь-то что надо?

– Я из больницы сбежал, – признался он и постарался поймать затаившийся под бровями взгляд. – В общем, из дурдома.

– Похоже... И оболванили там же?

– По правилам гигиены.

– Да, укатали сивку крутые горки.

– Идти больше некуда, везде ищут...

– У меня здесь что, ночлежка? – проворчал хранитель. – То Айдору ему найди, то самого спрячь...

– Мне хотя бы телефон, позвонить...

Он отступил в сторону:

– Заходи.

Сталинский карболитовый аппарат стоял в подсобном помещении, слева от входа, и тоже напоминал музейный экспонат, однако работал. Глеб набрал номер Шутова, который жил ближе к музею, однако писатель оказался пьяным до невменяемости, что-то мычал, бурчал и в ответ на «але» отчетливо лишь матерился. Тогда он позвонил Алану на мобильный, но тот оказался в автобусе по пути в Новокузнецк.

– Мы вас потеряли, Глеб Николаевич! – обрадовался бард. – Не дождались, еду за вами! Вы дома?

Балащук облегченно вздохнул.

– Нет, в музее, на Пионерском проспекте.

– В каком музее?..

– В геологическом.

– А, знаю! Что вы там делаете? Поздно уже...

– Скрываюсь, – признался он. – Приезжай ко мне сюда.

– Что случилось? – после паузы тревожно спросил Алан. – Вам нужна помощь?

От его слов Глеб ощутил приятную, согревающую волну радости – есть хоть один, но верный и надежный человек!..

– Нужна, жду.

Он положил трубку и внезапно встретился взглядом с хранителем.

– Ладно, – отчего-то ухмыльнулся тот. – Подожди своего верного человека. Давай чаю попьем, что ли...

И проковылял к хозяйственному столу. Чайник еще был горячий, однако он поставил его на плитку и достал из шкафчика коричневую от въевшейся заварки фаянсовую кружку.

– Крепкий любишь? – И стал жадновато вытряхивать чай из пакета.

– Можно и крепкий...

– Сейчас, сварю тебе зелья... – И опять посмотрел в глаза: – Стакан, говоришь, выпил и еще попросил?

Глеб впился взглядом в его глаза, однако старик заслонился, опустив мохнатые брови.

– Ишь ты, научился, – то ли одобрил, то ли осудил хранитель. – Цепкий стал, как репей...

Позыв в тот же час спросить у него об Айдоре напоминал толчок в спину, однако он устоял и промолчал, слушая не себя, а дребезжание медленно закипающей воды. Старик выждал, когда из носика дохнет парком, снял чайник и залил заварку на четверть.

– Нельзя крутым кипятком, – научил он, накрывая кружку рабочей рукавицей. – Весь вкус испаряется...

И впрямь будто зелье варил. Выждал, когда заварка напреет, тонкой струйкой добавил воды и подвинул Балащуку.

– Пей, парень. Да не торопись, горячо...

Глеб приложился к огненной кружке и в самом деле ощутил отдаленный вкус зелья Айдоры. А может, это просто показалось...

– Как ушкуйника твоего зовут? – спросил вдруг хранитель. – Опрята, говоришь?.. В шестидесятом году в Шории работал. По реке Мрассу россыпь оконтуривали... Топограф на пасеку пошел, за медом. Там один старовер пчел держал... И пропал на неделю. Топограф же заблудиться не может, ну и думали, загулял, медовуха и все прочее. Меня как самого молодого послали... Целый день шел по тропе и вечером гляжу, он навстречу ползет. Ты еще хорошо отделался, а у топографа пальцы на ногах раздроблены, на шее след от удавки, как у тебя, и голова разбита... И молчит, будто язык отнялся.

Старик отхлебнул своего остывшего чая, потыкал черешком молотка в пол, будто испытывая терпение, затем встал и побрел в зал, где была электрифицированная карта. Глеб поплелся за ним и поскольку не издавал ни звука, то удовлетворенный хранитель продолжил:

– Я был молодой, гонористый. Костерок ему развел, чтоб гнус не ел, а сам ночью бегом на пасеку. Ну и, как сейчас говорят, наехал на старовера, наган ему в пузо. Кто еще так изувечить мог?.. Он тоже себя неловко чувствовал, понимал, что на него подумают. Ну и рассказал, дескать, человек ваш к лесным дядям попал. Мол, есть такие, бродят по горам, себя называют новгородскими ушкуйниками. Дорогу ищут и атамана своего, по имени Опрята. Будто казнить его хотят, за то, что завел и бросил... Я комсомолец, диалектический материализм учил и по истории знал, когда ушкуйники жили. Решил, какие-нибудь колчаковцы со времен гражданской схоронились. И связаны с кержаками. Их-то ведь не трогают...