Я буду любить тебя вечно - Мария Метлицкая

Сама Анастасия Павловна ушла через полтора года – осела прямо на грядках, в огороде. Только успела крикнуть соседке:

– Маша! Позвони моей Зое!

Александр шумно выдохнул и пошел к станции. Шел медленно: от глины ботинки отяжелели, словно пудовые. Надо бы вымыть. А где? По дороге попалась колонка.

На полпути оглянулся – деревня оставалась позади. Деревня, жизнь… Все позади.

Со Знаменкой он попрощался. Еще один пункт охвачен и вычеркнут. Но еще кое-что осталось.

Гастроль продолжалась.

До дома еле доехал – в электричке так крепко уснул, буквально провалился, что не слышал ничего – ни монотонного голоса, объявляющего станции, ни разговоры соседей, ни пьяную бабу, «желающую скандала», как она заявляла. Ни плача грудничка у него за спиной. Конечно, устал. Такие перегоны уже не для его возраста.

Наверняка подскочит давление.

От вокзала взял такси – черт с ними, с деньгами! Доехали быстро – время-то позднее.

А дома захотелось есть. Да как захотелось! В шкафу нашлась банка шпрот и кусок подсохшего батона – вот и была ему радость. Да еще и со сладким чаем.

Утром разбудил звонок сына – как дела, что успел, что осталось?

Отчитался. Кое-что утаил – зачем ему знать?

Илья волновался, переживал, тревожился по любому поводу и все ругал себя за то, что не приехал за ним – не помог собраться, разобраться, решить все проблемы.

Он успокаивал его – я же вполне в разуме и на ногах! Все будет нормально, Илюша!

Подумал – а хорошо, что сын не приехал. При нем он бы не смог осуществить свою «прощальную гастроль» – постеснялся бы.

Утром поехал на «Сокол», в роддом, где родился их сын. Подумал – а ведь никого у меня больше нет, кому бы я смог это все рассказать! Нет такого близкого человека, который бы понял. Мишки нет, Зои нет. А все остальные… Так, приятели. Им не расскажешь – они не поймут.

Роддом стоял в узком переулке, в Поселке художников. Старое здание было, конечно, подновлено и выглядело вполне респектабельно. Но он помнил его другим – слегка обшарпанным, но почему-то уютным. Зоя махала ему из окна, что-то пытаясь сказать, но слышно не было. Слишком много собралось желающих – несколько женщин высовывались из окон и что-то кричали своим мужчинам.

Зоя, поняв, что он ничего не слышит, засмеялась, махнула рукой и пальцем написала по воздуху. Он понял, что надо ждать письма.

Письмо принесла нянечка, и он с волнением, тут же, на клеенчатой потертой банкетке, взялся читать.

Это письмо он сохранил на всю жизнь. Показал восемнадцатилетнему сыну – аккурат в день его рождения.

Сын смутился – за столом сидели его друзья и девушки.

Зоя чуть качнула головой с укоризной – дескать, дело тонкое, семейное! «А ты… Зачем, Шура?»

Но он прочел. Зоя писала, что мальчик славный и очень красивый. Тельце длинное и стройное. Попка слегка красноватая – о чем она беспокоится.

Молодежь засмеялась.

Лишь одна девушка чуть нахмурила брови и резко сказала:

– А у вас, думаете, не было красной задницы?

Девушку звали Пенкой. Она и стала их любимой невесткой.

Он постоял возле входа, поднял голову, оглядел окна, посчитал – да, вон то, на втором этаже! Именно оттуда он впервые после родов увидел свою жену. Именно оттуда она ему помахала.

Сейчас никто не стоял под окнами и никто не высовывался в окно – понятно, мобильные телефоны. Да и говорят, что сейчас родню пропускают – считается, так лучше для мамочек и малышей. А в те времена – что вы, ни-ни! Об этом даже подумать не смели. Всех пугали какими-то инфекциями, стафилококками и стрептококками.

Александр дошел до метро и поехал в Парк культуры. Почему-то ему захотелось глянуть на парк, где они так любили гулять по воскресеньям или субботам все вместе, втроем.

Распорядок был привычный и почти не меняющийся – прогулка по набережной, конечно, колесо обозрения. Какая-нибудь карусель для Ильи, обязательно – комната смеха, или кривых зеркал, они ее обожали, особенно Зоя. Остановившись перед кривым зеркалом, уродующим ее, прибавляющим килограммов тридцать или убавляющим не меньше, она заливалась от хохота.

Однажды, отсмеявшись, спросила:

– А ты бы меня продолжал любить, если бы я стала такой, как в этом зеркале?

Он покачал головой:

– Ну и фантазии у вас, матушка! Нормальному человеку и в голову бы не пришло.

Жена смотрела на него внимательно и серьезно и потребовала:

– Нет, ты ответь!

– Эх, мать, – ответил он. – Да разумеется! Только ту, что побольше! А не ту, тощую, прямо как смерть без косы. Боишься поправиться? А ты не бойся! Ты ж знаешь – я все сочное люблю: мясо, грушу, арбуз. Поправляйся, Зоинька! Ешь на здоровье!

Сын смотрел на них с удивлением – ничего не поняв из их диалога.

– Успокоилась? – ехидно осведомился Александр. – Ну тогда вперед! В шашлычную, подзаправиться!

Эта шашлычная, маленькая и довольно задрипанная, была их любимым местом. Все они были мясоедами – лучшей и любимой едой для них было мясо.

Заказывали обычно четыре шампура шашлыка – один сыну, три им на двоих с Зоей – и бутылку белого сухого вина. Да, еще, разумеется, хлеб.

А уж после шашлычной полагался десерт – на улице, присев на лавочку, если позволяла погода, ели мороженое.

Зоя закрывала блаженно глаза и откидывала голову. Улыбалась.

– Что с тобой? – однажды спросил он. – Все нормально?

Не открывая глаз, она чуть кивнула:

– А ты как думаешь? Просто ловлю минуты счастья! Понимаю, что такого однажды, возможно, уже не будет.

Александр испугался:

– Как так – не будет? Ты что, мать, рехнулась? У нас впереди с тобой целая долгая жизнь!

Жена открыла глаза и внимательно посмотрела на него.

– Жизнь – да, бывает долгой. А вот счастье – оно на минуту! Раз – и нет, – рассмеялась она. – Ты что, никогда этого не замечал?

Потом, когда уехал Илья и заболела Зоя, Александр вспомнил ее слова – «на минуту». Да, на минуту. И никак по-другому.

Если пересчитать все эти минуты, вряд ли получится больше, чем день. День за всю «целую и долгую» жизнь. Не пробовали? Такого истинного, настоящего, острого счастья… Если сложить все минуты… Ей-богу, не больше! День на всю жизнь. Ну пусть даже два.

А тогда и вправду было счастье. Молодость, здоровье, надежды. Легкая бесшабашность. Все тогда давалось легко. Или – ему это кажется сейчас, в старости?

Молодая жена, маленький сын. Молодой он, Александр. Еще такой молодой.

Сколько ж воды утекло!