Отсрочка - Жан-Поль Сартр

— Мне отказали.

— Но этого не может быть!

— Мне отказали.

— Во инвалиду, старому рабочему… что они тебе сказали?

— Что я не имею права.

— Как же так? — сказала она. — Как же так?

— До вечера, — сказал Жкнкк

Она повесила трубку. Они ему отказали. Инвалиду, старому рабочему сказали, что он не имеет Прага. «Теперь я буду портить себе кровь», — подумала она. Молодой человек храпел, у него был глупый и поучительный вид. Феликс юпыел, неся на подносе два китайских чая и черный кофе. Он толкнул дверь и вошло солнце, над спящим блеснуло зеркало, затем дверь закрылась, зеркало угасло, они остались одни. «Что он сделал? Где он ходил? Что у него в чемодане? Теперь он заплатит за все: в течение двадцати лет, тридцати лет, если только его не убьют на войне, бедняга, у него призывной возраст. Он спит, он посапывает, у него неприятности, на террасе люди говорят о войне, у моего мужа не будет пособия. Бедные мы, бедные!»

— Питто! — крикнул молодой человек.

Он внезапно проснулся; секунду-другую он смотрел на нее красными глазами, открыв рот, потом щелкнул челюстями, прикусил губы, у него был сметливый к недобрый вид.

— Официант!

Феликс не слышал; она видела его на террасе: он сновал туда-сюда, брал заказы. Молодой человек, потеряв уверенность, хлопнул по мрамору, вертя головой с загнанным видом. Ей стало его жалко.

— Двадцать су, — сказала она ему с высоты кассы.

Он метнул на нее взгляд, полный ненависти, швырнул пять франков на стол, взял чемодан и, хромая, ушел. Зеркало заблестело, порыв криков и жары прорвался в зал, потом наступило одиночество. Она смотрела на столы, на зеркала, на дверь, на все эти такие знакомые предметы, которые не могли больше удержать ее мысль. «Начинаешь, — подумала ста, — сейчас начну портить себе кровь».

Он был обрызган светом. Кто-то направил на него сбоку карманный фонарик. Он навернул голову и чертыхнулся. Фонарик парил на уровне земли, Шарль заморгал. Фонарик светил спокойно и неумолимо, это было неприятно.

— Что такое? — спросил он.

— Да, это он, — сказал певучий голос.

Женщина. Продолговатый сверток справа от меня — это женщина. На миг он почувствовал удовлетворение, потом с гневом подумал, что она осветила его, как предмет: «Она провела по мне лучом, как будто я просто стена». Он сухо проронил:

— Я вас не знаю.

— Мы часто встречались, — сказала она.

Фонарик погас. Шарль остался ослепленным, фиолетовые круги вращались у него перед глазами.

— Я вас не вижу.

— А я вас вижу, — сказала она. — Даже без фонарика. Голос был молодой и красивый, но Шарль не доверял ему. Он повторил:

— Я вас не вижу, вы меня ослепили.

— А я вижу в темноте, — гордо сказала она.

— Вы что, альбинос? Она засмеялась.

— Альбинос? У меня не красные глаза и не белые волосы, если вы это имеете в виду.

У нее был резко выраженный акцент, придававший всем ее фразам вопросительную интонацию.

— Кто вы?

— А вот угадайте, — сказала она. — Это не очень трудно: еще позавчера вы меня встретили, и у вас был такой ненавидящий взгляд.

— Ненавидящий? Но я никого не ненавижу.

— Еще как ненавидите, — сказала она. — Я думаю, что вы ненавидите всех.

— Погодите! У вас есть шуба? Она снова засмеялась.

— Протяните руку, — сказала она. — Потрогайте.

Он протянул руку и прикоснулся к большой бесформенной массе. Это был мех. Под мехом, безусловно, было одеяло, затем свертки с одеждой, а потом белое мягкое тело, улитка в своей раковине. Как ей должно быть жарко! Он немного погладил мех и ощутил тяжелый теплый аромат. Вот чем еще тут пахло. Он гладил мех против шерсти и был доволен.

— Вы блондинка, — победоносно сказал он, — и у вас золотые серьги.

Она засмеялась, и фонарик снова зажегся. Но на этот раз она его повернула на собственное лицо; покачивание поезда колебало фонарик в ее руке; свет поднимался от груди ко лбу, скользил по накрашенным губам, золотил легкий светлый пушок в уголках губ, обрисовывал розовые ноздри. Загнутые черные ресницы маленькими лапками торчали над утолщенными веками; они казались двумя перевернутыми на спину насекомыми. Женщина была блондинкой: ее волосы пенились легким облачком вокруг головы. У него екнуло сердце. Он подумал: «Она красива», и резко отдернул руку.

— Теперь я вас узнал. С вами всегда был старый господин — он толкал вашу коляску; вы проезжали, ни на кого не глядя.

— Я вас прекрасно разглядела сквозь ресницы.

Она приподняла голову, и он окончательно ее узнал.

— Я никогда не подумал бы, что вы можете на меня смотреть, — сказал он. — По сравнению с нами у вас был вид очень состоятельной дамы; я думал, что вы из пансиона «Бокер».

— Нет, — сказала она. — Я была в «Мон Шале».

— Я не ожидал встретить вас в вагоне для скота. Свет погас.

— Я очень бедна, — сказала она.

Он протянул руку и мягко нажал на мех:

— А это?

Она засмеялась.

— Это все, что у меня осталось.

Она вернулась в тень. Большой сверток, бесформенный и темный. Но его взгляд все еще хранил ее облик. Он сложил обе руки на животе и стал глазеть в потолок. Бланшар тихо храпел; больные начали переговариваться между собой, по двое, по трое; поезд со стоном мчался в пространство. Она была бедной и больной, ее одевали и раздевали, точно куклу. И она была красива. Она пела в мюзик-холле, сквозь длинные ресницы она смотрела на него и желала с ним познакомиться: ему казалось, будто его снова поставили на ноги.

— Вы были певицей? — вдруг спросил он.

— Певицей? Нет. Я играла на фортепьяно.

— А я принимал вас за певицу.

— Я из Австрии, — сказала она. — Все мои деньги там, в руках у немцев. Я покинула Австрию после аншлюса.

— Вы уже были больны?

— Да, я уже была на доске. Родители увезли меня поездом. Все было, как сейчас, только было светло, и я лежала на полке первого класса. Над нами кружили немецкие самолеты, мы все время опасались, что нас начнут бомбить. Мать плакала, я же не унывала, я чувствовала сквозь потолок небо. Это был последний поезд, который они пропустили.

— А потом?

— Потом я приехала сюда. Моя мать в Англии: ей нужно зарабатывать нам на жизнь.

— А этот старый господин, который вас возил?

— Это старый идиот, — жестко сказала она.

— Значит, вы совсем одна?

— Совсем одна. Он повторил:

— Совсем одна на свете, — и почувствовал себя сильным и крепким, как дуб.

— Как вы узнали, что это я?

— После того, как