Моя другая жизнь - Пол Теру

Она закурила, но уже без эффектных жестов — просто выхватила сигарету из лежавшего у локтя серебряного портсигара, поднесла зажигалку и жадно затянулась.

— Мало этого, — продолжала она сквозь клочья дыма, делавшего зримым каждое ее слово, — они еще убеждают тебя в том, что заведомо не соответствует действительности. Так и хочется сказать: «Что за хренотень!», но их ведь не переспоришь, приходится все выслушивать, а через месяц-два они выкладывают тебе прямо противоположное, и опять изволь слушать.

Смахнув с сигареты пепел, леди Макс сердито затянулась и выпустила дым, будто струю яда; казалось, она отравляет воздух своим дыханием.

— Слушать, как они сами себе противоречат, наблюдать, как они взрослеют, — сущее наказание.

— Это происходит так быстро, — сказал я, думая о собственных детях.

— Неправда. Чертовски долго. Я годами слушаю эту ахинею. И терпеть не могу их манеру думать вслух. Не перевариваю их невежественные суждения. А как они меняют свои решения! Ненавижу!

Она проговорила все это с горячей убежденностью, отчего стала казаться старой и капризной; я ощутил, что еще более отдаляюсь от нее, — ведь я молод, во всяком случае, моложе ее.

— Но ведь именно так люди и взрослеют, правда?

— Разве нельзя это делать потише?

Она подняла глаза к потолку — там, вероятно, находилась комната Аллегры, — и во взгляде ее сверкнула угроза.

— Она должна была встретиться с подругой.

Еще никогда со мной наедине леди Макс не проявляла такой горячности; хотя она любила поддразнивать собеседника и за неискренними словами могла скрываться насмешка, тут я не сомневался: она говорит то, что думает.

Исходивший от ее дыхания тяжелый запах табака придавал словам дополнительный мрачный оттенок. Я даже зажмурился.

Она была заядлой курильщицей, а я сидел совсем близко. Это был запах ее легких — не изо рта, а откуда-то глубже. Запах этот казался особенно неожиданным и неприятным, потому что сама она была так очаровательна. Она потушила окурок, но от нее сильно пахло дымом, черным, холодным и сырым Лондоном, прокопченным воздухом и несвежим дыханием.

Сначала ее вопли, затем тирада и, наконец, снова ее дыхание. Отвратительно. И тем не менее на некотором расстоянии она казалась такой бледной и хрупкой… За время своей страстной речи она осушила свой бокал, потеряв ко мне всякий интерес. И долго еще сидела молча, сердитая и расстроенная. Я украдкой посмотрел на часы, но она перехватила мой взгляд.

— Вы опоздаете.

— Ничего.

— Ваша жена удивится — куда это вы подевались?

Такой разговор был мне совсем не по нутру, но я промолчал. Заметив, что я смущенно поежился, она улыбнулась.

— Ну что, я и дальше буду всюду натыкаться на ваше имя?

— Кто знает?

— Наверное, буду, — сказала она и, помолчав, добавила: — Если захочу.

* * *

И снова в путь, пешком через Лондон, от особняка леди Макс домой по зимним улицам. Эта традиционная прогулка была очень кстати, она успокоила меня. Всякий раз после встреч с леди Макс я принужден был мысленно разбираться, чего я, собственно, добился, что она имела в виду, кто же я такой и кто она. Колдовская сила ее отчасти крылась в умении ошарашивать окружающих, но главным источником была ее красота. Я по-прежнему пребывал в ошеломлении.

Итак, я добился мало-мальски заметного положения. Она это знает; судя по ее словам, возможно, и сама нажала ради меня на две-три педали. Но книги-то писал я, эту работу за меня ведь никто не делал. Признание придало мне уверенности в себе, я был счастлив дома. Оттого, что я регулярно писал рецензии, перо мое стало более смелым и легким. А леди Макс оказалась изрядной стервой; видимо, ходила на все приемы, которые я игнорировал, и явно меня там подкарауливала.

Погруженный в воспоминания, я все еще шел по Челси. Бывают жуткие звуки, которые пронизывают не только слух, но все ваше существо. Такими были ее злобные вопли, поразившие и напугавшие меня. Вот я уже повернул на юг, в сторону реки, к мосту Баттерси и дальше, домой. Висевший в узких улочках запах горящих углей напомнил мне дыхание леди Макс — тяжкий, как из дымохода, смрад ее легких.

Хотя ее интерес и славословие были мне лестны, неожиданная сексуальная одержимость леди Макс смущала меня. По ее милости я, не в силах ответить на ее страсть, чувствовал себя идиотом, но неужто она в самом деле полагала, что я опущусь на колени и присосусь к ее груди, а потом приду домой и поцелую жену?

И пока я добирался до Клапама, в душе моей нарастала досада на леди Макс, ощущение, что она — беспардонная и грубая баба. Мне претила ее алчность. А какая скупердяйка! Я ведь не забыл того обеда в «La Tour Eiffel».

Когда я уже поднимался по ступенькам к двери, в доме зазвонил телефон. Но когда я вошел, звонки прекратились: Алисон протягивала мне трубку.

— Тебя, — сказала она и, прикрыв трубку ладонью, добавила: — Женщина. Жутко аристократический голос.

Звонила леди Макс.

— Я просто хотела узнать, какие у вас планы на завтра.

— Работа, больше ничего.

Поскольку я писал сидя дома, никаких убедительных отговорок у меня не было; свободный художник в общем мнении почти не отличается от какого-нибудь безработного.

— Прекрасно. Тогда вы можете устроить себе выходной, давайте пообедаем вместе.

Однако за время возвращения домой пешком в душе у меня накопилась нешуточная обида.

— Извините, не смогу, — сказал я.

Она настаивала, вынуждая меня отбиваться, но в конце концов, после немалых моих усилий, повесила трубку.

Прошла неделя. Поступали новые приглашения. Работа над романом шла так хорошо, что я согласился за неделю написать для английского туристического журнала очерк о Брайтоне. В понедельник позвонила леди Макс.

— Вы не пришли на прием у Хайнеманов.

— Я очень занят. Завтра еду в Брайтон.

— Знаю. Для «Мира путешествий», да? Я поеду с вами.

Она действовала не только беззастенчиво, но и быстро. В полном замешательстве я сказал:

— Я там останусь на ночь.

— Тем лучше.

Тут уж пришлось проявить решительность.

— Это не самая удачная мысль, — сказал я.

— А по-моему, мысль просто отличная. Брайтон — на редкость обшарпанный городишко, но на Лейнз есть несколько великолепных ресторанов.

В полном отчаянии, чувствуя себя бесхарактерной тряпкой, я объявил:

— Возможно, со мной поедет жена.

— Я полагала, ваша жена работает, — незамедлительно возразила леди Макс.

— Да. Но она возьмет выходной.

Снова она вынудила меня корчиться от стыда, снова запугала и толкнула на ложь. За это я ненавидел ее больше всего. Наши отношения вступили в новую стадию, они стали более глубокими и одновременно каверзными, и эта внезапная перемена напомнила мне некоторые улочки Лондона, что показала мне леди Макс: странные проулки и тупики совсем неподалеку от знаменитых широких магистралей. Она продолжала настаивать, я был в смятении. И она явно лезла не в свое дело. Откуда она знает — да и какое это имеет к ней отношение, — для кого я пишу очерк о Брайтоне?