Что-то случилось - Джозеф Хеллер

– Понятия не имею, о чем с ними разговаривать.

– А потом недоволен. Те, кого я нанимаю, тебя не устраивают.

– Я рад, что тебе хоть кого-то удается нанять.

– А потом забываешь, как было без них. И начинаешь их ненавидеть и требуешь, чтоб я их выгоняла.

– Подыщи молодую, неужели не можешь? Неужели не можешь взять студентку-психолога?

– Нам нужна не приходящая, а чтоб была с ним неотлучно. Она должна делать решительно все. Сам он ничего не может. Ты предпочитаешь не замечать неприятного.

– А ты?

– Неужели тебе не стыдно лезть ко мне, когда мы говорим о детях, хотя бы и о Дереке?

– А что такого?

– Ты меня заставлял даже в день, когда умерла моя бабушка.

– Когда умер твой отец, я тоже был не прочь.

– Не смей так говорить. Ты же знаешь, каково мне было.

– Одно другого не касается.

– Зато меня касается. Мне от этого не по себе.

– А мне-то почему должно быть не по себе?

– По-моему, так себя не ведут.

– Хочешь, чтоб я ушел? Если хочешь, я уйду.

– По-моему, так не полагается. Это неприлично. Сама не знаю. Мне от этого не по себе.

– Ты разве не любишь вести себя неприлично?

– Нет. Это ты любишь.

– Я люблю тебя на ощупь.

– Я что ж, грубая? Я бываю вульгарной?

– Ну вот. Да, теперь мне и правда совестно. А все из-за тебя. Вечно ты затеваешь разговоры. Не так уж и часто мы в это время разговариваем о детях или о чем-нибудь серьезном.

– Я чувствую, это неприлично.

– Тогда я уйду. Так мне это не в радость. Хочешь, чтоб я ушел?

– Вот так в постели говорить о том, чтоб его отправить из дому.

– Ты сама завела этот разговор. Не я. Так что же не прилично – разговор? Или я?

– Ты меня любишь?

– Стараюсь. Изо всех сил. Чувствуешь, как стараюсь?

– Не надо так.

– Так?

– Я не про то.

– Так?

– Пошел ты знаешь куда…

– Запри дверь.

– Сам запри, раз тебе так не терпится.

– К черту старую суку.

– Господи, какой ты дикарь, – говорит она; на сей раз это крик души.

– Богохульствуешь, – говорю я в ответ. – Вот бы тебя сейчас услыхал твой новый священник. Пари держу, он бы не прочь увидеть тебя сейчас. Ты разве не рада, что я дикарь?

– Не испытываю никаких чувств.

– Чувств, – подхватываю я. – Чувств – сколько хочешь. Потрогай, вот они мои чувства.

– Ничему я не рада.

– Чего ты хочешь?

– Сама не знаю… Я готова.

– Сейчас запру дверь.

– Буду искать няньку.

– По-моему, он теперь гораздо лучше, правда?

– Нет.

– По-твоему, нет?

– Нет. Ты всегда так говоришь.

– А если не говорю, ты сама говоришь.

– Знаю, – соглашается она.

– По-моему, он больше прислушивается. Он теперь понимает. Старается держать себя в чистоте.

Она решительно мотает головой.

– По-моему, ему от нее никакого толку.

– Ты не согласна?

– Нет. У него не может быть никаких улучшений. Никогда. Так считают врачи.

– Тогда давай прогоним эту старую суку. Мы все ее терпеть не можем. А она – нас. Она прямо как миссис Йергер в старости, только дряхлее.

– Что еще за миссис Йергер?

– Я у нее под началом работал. Давно, мальчишкой.

– А этим с ней занимался?

– С ума сошла. Она была старше моей матери.

– Я сказала, я готова. Чего ж ты тянешь?

– А мне нравится. И тебе вроде должно нравиться. Она была как бочка, а груди никакой.

– Как у меня?

– Совсем не так.

– У меня маленькая грудь. Ты сам говоришь.

– Не такая уж маленькая. Как раз мне по вкусу.

– А других не пробовал?

– Никогда.

– Дверь запер?

– Угу. Ты-то что так беспокоишься?

– Вошел?

– Раскройся.

Когда я занимаюсь любовью с женой, я иной раз закрываю глаза и, чтоб придать остроты, стараюсь думать о ком-нибудь поинтересней, чем миссис Йергер или эта старая ведьма, нянька Дерека. Стараюсь думать о розовой, цветущей Вирджинии и не могу; поначалу она вся шелковистая, дурманяще душистая, но воображение скоро отказывает мне, она блекнет, и вот уже она такая, какой была бы сегодня, если бы в расцвете лет (хотя ей-то это вовсе не казалось расцветом, ха-ха) не покончила с собой: приземистая, крепко сбитая, болтливая зануда (такая же, как почти все. Пусть бы уж эти поборницы женской свободы поскорей сами дали себе волю и стали более подходящими партнершами для любителей секса вроде меня. И друг для друга), чуть не на десять лет старше моей жены (вот черт, ну почему только одни камни с годами не меняются?) и физически куда менее привлекательная, очень ясно представляю – крупные поры, платья с глубоким вырезом, из которого выпирают морщинистые прелести, чересчур нарумянена, чересчур много хихикает, а властный, пронзительный голос режет ухо. Нет уж, с женой куда лучше – и я открываю глаза и смотрю на нее. (Хорошо бы у меня и вправду была в городе эдакая лихая секс-бомбочка и дома являлась бы мне в эротических мечтах. Но нет у меня такой: чуть не все девчонки, которые мне достаются, печальны – каждая на свой лад – и пресноваты. Так что приходится мне в моих сексуальных фантазиях употреблять собственную жену, даже в те минуты, когда я тем самым с ней и занимаюсь. Вот до чего верный муж. Бывает, окажусь в постели с какой-нибудь девчонкой – в городе или за городом, – и сразу об этом пожалею, и тогда закрываю глаза и воображаю, будто со мной собственная жена. Какова преданность. Жена могла бы гордиться, узнай она, что я вспоминаю о ней в таких случаях, только вряд ли я ей про это расскажу. Ей это, пожалуй, не очень понравится.)

Моему мальчику не нравится, когда дверь нашей спальни заперта (и он так и говорил, пока чутье не подсказало ему, что тут пахнет сексом. Наверно, однажды дочь прямо ему сказала: – Они там трахаются).

И еще ему не нравится, когда нянька Дерека хватает его своими жирными и дряблыми руками с узловатыми пальцами и прижимает к затхлому, мятому лифу (мне бы тоже не понравилось. У нее, как у миссис Йергер, массивный неопрятный фасад, а за ним все дряблое, отжившее), и он уже не раз горько и униженно жаловался матери: