История о пропавшем ребенке - Элена Ферранте

Если Лила проявляла ко мне враждебность, то, как правило, делала это открыто, хотя иногда маскировала свои истинные чувства под показной заботой и теплотой. Например, она по-прежнему соглашалась посидеть с моими дочками, но при этом каждый раз, когда я их приводила, заставляла меня чуть заметным изменением интонации почувствовать себя перед ней в долгу. «Ты всем обязана мне. Ради тебя я постоянно жертвую собой, и, кем ты станешь, зависит от меня и моей готовности поступиться собственными интересами», – слышалось мне. Я мрачнела и говорила, что, пожалуй, подыщу детям няню. Лила и Энцо обижались, дескать, об этом не может быть и речи. Однажды утром я в очередной раз обратилась к ней за помощью. Она принялась раздраженно перечислять, сколько дел ее ждет. Я холодно ответила, что в этом случае что-нибудь придумаю. «Разве я сказала, что не могу? Раз тебе надо, значит, надо. Твои дочери хоть раз на меня пожаловались? Я хоть раз оставляла их без внимания?» Я поняла, что она хотела услышать подтверждение своей необходимости и признание того, что без ее участия моя публичная жизнь невозможна. После этого я перестала испытывать какие бы то ни было угрызения совести.

Благодаря активности пресс-службы обо мне каждый день писали в газетах и пару раз приглашали на телевидение. Я радовалась и волновалась: мне нравилось находиться в центре внимания, но я боялась ляпнуть что-нибудь не то. В особых случаях я бежала к Лиле за советом.

– А если меня спросят про Солара?

– Говори что думаешь.

– А вдруг Солара разозлятся?

– Ты для них сейчас опаснее, чем они для тебя.

– Все равно страшно. Мне кажется, Микеле совсем рехнулся.

– Книги пишут для того, чтобы тебя услышали, так что нечего отмалчиваться.

Я старалась вести себя осмотрительно. Во время жаркой предвыборной кампании я в интервью даже не заикалась о политике и не упоминала Солара, которые, это ни для кого не было секретом, пытались оттянуть голоса в пользу пяти правящих партий. Вместо этого я рассуждала об условиях жизни в квартале, особенно ухудшившихся после землетрясения, о нищете, сомнительной торговле, неэффективности системы социальной защиты. В зависимости от того, какие вопросы мне задавали, – и от настроения, – рассказывала о себе, о том, как трудно мне было учиться, об ущемлении прав женщин – студенток Высшей нормальной школы Пизы, о матери, о своих дочерях, о проблемах женщин. Время для книжного рынка тогда настало непростое. Писатели моего возраста метались между авангардизмом и верностью традиции, искали себя и своего читателя. У меня перед ними были определенные преимущества. Моя первая книга вышла в конце шестидесятых, во второй я затронула острую тему, благодаря чему попала в узкий круг молодых писателей с собственной творческой историей, пусть и не слишком богатой, и своей, пусть не слишком широкой, аудиторией. Телефон у меня звонил все чаще, хотя журналисты в основном интересовались моим мнением не по литературным, а по социальным вопросам, особенно в том, что касалось положения дел в Неаполе. Интервью я давала охотно, а вскоре начала регулярно писать на самые разные темы для «Маттино» и получила собственную колонку в журнале «Мы, женщины». Я не отказывалась ни от одного выступления, а приглашали меня часто. Мне самой не верилось в то, что происходящее со мной – правда. Мои предыдущие книги были встречены хорошо, но подобного ажиотажа не вызвали. Мне даже позвонили два известных писателя, с которыми я лично не была знакома. Мне предложил встретиться знаменитый режиссер, который хотел снять по моему роману фильм. Каждый день я узнавала, что книгой заинтересовалось то одно, то другое зарубежное издательство. В общем, у меня были все основания гордиться собой.

Но особенно обрадовали меня два совершенно неожиданных звонка. Сначала позвонила Аделе. Она говорила со мной очень ласково, спросила, как внучки, сказала, что регулярно интересуется у Пьетро, как у них дела, и видела их фотографии – такие красавицы! Я слушала ее, но сама ограничилась парой дежурных фраз. «Я прочитала новый вариант романа, – наконец выдала она. – Книга стала намного лучше, ты молодец!» Она взяла с меня обещание, что, если я поеду на презентацию в Геную, хотя бы ненадолго привезу ей девочек. Я согласилась, точно зная, что и не подумаю выполнять это обещание.

Несколько дней спустя позвонил Нино. Он сказал, что мой роман великолепен («Невероятного качества литература для Италии!»), и попросил разрешения увидеться с девочками. Я пригласила его на обед. Он уделил внимание Деде, Эльзе и Имме, после чего, естественно, заговорил о себе. В Неаполе он теперь почти не бывал, большую часть времени проводил в Риме, активно сотрудничал с моим бывшим свекром и работал над несколькими важными проектами. «Дела идут все лучше и лучше, – то и дело повторял он. – Италия встала наконец на путь модернизации». Потом он вдруг посмотрел мне в глаза и сказал: «Давай снова будем вместе!» Я расхохоталась: «Ну уж нет! Имму ты можешь видеть, когда захочешь, достаточно позвонить, а мне с тобой говорить больше не о чем. И вообще мне кажется, что я родила девочку от какого-то призрака, потому что тебя в моей постели уже не было!» Он ушел обиженный и больше не объявлялся. Он просто забыл о нас – о Деде, Эльзе, Имме и обо мне – забыл, едва я закрыла за ним дверь.