Училка - Наталия Терентьева

— А если Кати нет? Или она не даст списать.

— Иногда не дает списывать, — кивнул Кирилл. — Озвереет, сама сидит до ночи, и не дает. Тогда народ палится. Но мы не списываем, мы проверяем, Ан-Леонидна.

— Я в курсе. Хорошо придумали.

— Конечно! Списывают в туалете.

— А здесь, на диванчике, на всеобщем обозрении только «сверяют ответы»?

— Да!

— Молодцы. Мама придет на собрание?

— А что? — Кирилл напряженно посмотрел на меня.

— Да ничего. Я бы хотела наконец всех родителей увидеть, в тот раз ведь собрания не было. Мне интересно, отчего вы такие.

— Какие?

— Такие, как есть, Кирилл! — Я засмеялась и погладила мальчика по плечу. Он напрягся, но отходить не стал. — Вот такие — и ершистые, и веселые, и грустные, и честные, и не очень. Разные. Многое же от родителей. Понимаешь, когда видишь источник.

— А вы что, правда про нас хотите что-то понять?

— Правда.

— Материал собираете? Все говорят.

— Ерунду говорят, Кирилл. Я пришла в школу как раз потому, что моя письменная работа мне надоела. И я в основном не писала, а переводила.

— Я никогда в жизни раньше не видел настоящих писателей.

— А я никогда в жизни не видела настоящих героев.

Кирилл недоверчиво взглянул на меня.

— Ты спас моего сына. Если и писать, так об этом. Я расскажу и на собрании, и на педсовете, у нас будет на следующей неделе, или попрошу Розу Александровну. Я ей уже рассказала.

Кирилл покраснел.

— Я знаю. Она меня так хвалила на уроке. Как будто я… не знаю… в космос летал.

Думаю, что образ героя, какого-то ни было, у этого поколения совершенно размыт и не сформирован. Так не должно быть. Человек не просто теряется, ему плохо в отсутствии четких нравственных ориентиров. Мы так созданы. Любые — белые, черные, желтые, с глазами круглыми и узкими, носами плоскими и длинными, телами, покрытыми полувытертой шерстью или гладкой странной кожей, которую так хочется раскрашивать, разрисовывать… Разные, мы нуждаемся в определенных указателях — это плохо, это хорошо. Они должны быть ясные, понятные, они определяют поведение. Без них человек слепнет, неверно воспринимает происходящее, не понимает других и себя. Один из таких ориентиров — это образ героя, человека, совершающего крайние, невозможные и прекрасные поступки. Он был и есть в любой мифологии. Он есть и в сегодняшней мифологии, простой, однозначный «крепкий орешек», офицер или бывший офицер, борющийся со злом в одиночку. Но в школе мы не говорим об этих фильмах. В школе мы говорим о Достоевском и Толстом. И правильно делаем. Но о героях тоже нужно говорить.

Я тогда в автобусе была сама слишком растеряна. А ведь нужно как-то так перед классом этот случай представить, чтобы дети стали уважать Кирилла. И чтобы, главное, он сам понял смысл своего поступка. Роза молодец. У меня ведь были уже уроки в их классе, но я не нашла слов, не знала, как сказать. А Роза, которая не присутствовала при том происшествии, просто похвалила мальчика при всех. Роза — очевидно хороший педагог. Почему только мне нужно это себе самой доказывать? У меня в голове иной идеальный образ хорошего педагога? Спокойной, уравновешенной, скромно одетой Татьяны Евгеньевны, моей учительницы по литературе, которую никогда не доводили наши евреи из немецкой спецшколы? А наши евреи никого не доводили. Ни спокойных, ни нервных учителей. Теперь, годы спустя, они ругаются, что в школе был террор и военный коммунизм. А тогда были как шелковые, и пять русских учеников, включая меня, лишь на четверть Данилевич (на дедушку Борю), вели себя так же.