Блотт в помощь - Том Шарп

Леди Мод непременно хотелось венчаться в белой фате – как будто она выходила замуж впервые. Робкие возражения викария она отмела с привычной беззастенчивостью.

– Ах, вы не верите, что я девушка? Я ведь и доказать могу, – пригрозила она, и викарий покорно уступил

В церкви Уилфридова замка яблоку негде было упасть. Тут собралась чуть не половина графства. Леди Мод в сопровождении подружки невесты – миссис Фортби – размашистой походкой вышла из сосняка. У церкви ее дожидался Блотт, теперь член парламента Блотт Хэндимен, в цилиндре и во фраке. Органист заиграл мелодию, выбранную женихом, – «Правь Британия». Леди Мод Линчвуд рядом с генералом Бернеттом двинулась по проходу к алтарю и через полчаса покинула церковь уже в качестве леди Мод Хэндимен. Сфотографировавшись на память, жених и невеста во главе свадебной процессии прошествовали по железному мосту в усадьбу.

Хэндимен-холл встретил их в праздничном убранстве: на башенках развевались флаги, на лужайке был установлен полосатый полотняный навес, а оранжерея освещена яркими разноцветными огнями. Наследница состояния сэра Джайлса могла не скупиться на угощение. Гостям подавали икру, шампанское, копченую лососину, для любителей – заливного угря, сандвичи с огурцом, бисквиты со взбитыми сливками. О столе позаботилась миссис Фортби. Не хватало одного – свадебного торта.

– А я-то думаю: что это я забыла? – хныкала миссис Фортби.

В конце концов торт отыскался в кладовой. Он представлял собой уменьшенную копию сторожки.

– Жалко рушить такую красоту – сказал Блотт, вместе с невестой занеся над ним старинный меч Базби Хэнд имена.

– Раньше надо было думать, – шепнула ему леди Мод.

Новобрачные разрезали торт, защелкали фотоаппараты.

Свадьба удалась на славу, и даже речь Блотта, отличавшаяся истинно английской невнятицей, имела успех. Он поблагодарил гостей за то, что они почтили торжество своим присутствием, а миссис Фортби – за хлопоты и вызвал общий хохот и смущение леди Мод, заметив, что ему выпала редкая удача: он взял в жены собственную хозяйку, с которой живет уже тридцать лет.

– Малый хоть куда, – сказал генерал Бернетт миссис Фортби, которая ему сразу приглянулась. – Богатая натура. Я слыхал, ему светит место парламентского пристава. А то нынешний, говорят, ни шьет ни порет.

– Не порет? – встрепенулась миссис Фортби. – Вот и умница. Порка – это так унизительно.

Взяв бутылку шампанского, мистер Ганглион и мистер Тернбулл вышли в сад.

– Недаром говорят: «Не родись умен, а родись счастлив», – глубокомысленно изрек мистер Тернбулл. – А он оказался славным человечком – я, признаться, был о нем худшего мнения. Стало быть, напрасно мы воротим нос от тех, кто выбился из грязи в князи.

– Так, да не так, – заметил мистер Ганглион. – Выуживать князей из грязи надо умеючи. Знать, кого и зачем выуживаешь.

– И что вы этим хотите сказать? Мистер Ганглион присел на железную садовую скамью.

– Я тут размышлял о сэре Джайлсе. Надо же, как кстати он убрался на тот свет. Вы об этом не задумывались? Я задумался. Зачем, спрашивается, он напялил резиновые сапоги, когда на дворе август месяц? Вон сколько недель ни одного дождя. Такого засушливого лета не было давным-давно, а на покойнике резиновые сапоги.

– Так вы что же, намекаете, что… Мистер Ганглион ухмыльнулся:

– Ничего я не намекаю. Просто рассуждаю. Старинный род есть старинный род. Чтобы он не пресекся, полагаться только на судьбу не резон. Что-что, а выживать они умеют:

– Вы просто ерничаете, вот и все.

– Глупости. Я не ерник, а реалист. Господи, на что только они не идут, чтобы оставить потомство, на что только не идут!

– И слава Богу. Иначе, что бы мы без них делали.

Мистер Ганглион начал клевать носом и скоро уснул.

В эту ночь Хэндимены, сжимая друг друга в объятиях, вкушали блаженство на брачном ложе. Наконец-то Блотт обрел себя. Прошлое преобразилось, настоящее – предел мечтаний. Уборная на вокзале в Дрездене, сиротский приют, отрочество, сомнения, тревоги – все это кануло в небытие. И в первую очередь автомагистраль. Теперь он англичанин из старинного рода, живущего в Клинской теснине уже пятьсот лет, – а если Блотт постарается, и еще столько же проживет.