Ничего особенного - Виктория Токарева

Она остановилась с прямой спиной и смотрела на Витальку строго, почти сурово, как завуч на трудновоспитуемого подростка.

– Пойдем завтра на каток, – волнуясь, выговорил Виталька.

– Сегодня, – исправила Маша. – В восемь.

И пошла дальше по коридору с прямой спиной и непроницаемым ликом.

Виталька отпустил Дюка и посмотрел с ошарашенным видом – сначала ей вслед, потом на Дюка.

– Пойдем, что ли? – очнулся он.

– Сегодня. В восемь, – подтвердил Дюк.

– А где мы встречаемся?

– Позвонишь. Выяснишь, – руководил Дюк.

– Ни фига себе… – Виталька покрутил головой, приходя в себя, то есть возвращаясь в свою высокую сущность. – А как это тебе удалось?

– Я – экстрасенс, – скромно объяснил Дюк.

– Кто?

– Экстра – над. Сенс – чувство. Я – сверхчувствительный.

– Значит, водка-экстра, сверхводка, – догадался Виталька. И это был единственный вывод, который он для себя сделал. Потом спохватился и спросил: – А может, ты в институт со мной пойдешь сдавать?

– А полы тебе помыть не надо? – обиделся Дюк.

– Полы? – удивился Виталька. – Нет. Полы у нас бабушка моет.

Зазвенел звонок.

Дюк и Виталька разошлись по классам. Каждый – со своим. Виталька – с Машей. Дюк – с утратой Маши. Правда, ее у него никогда и не было. Но были сны. Мечты. А теперь он потерял на это право. Право на мечту, и все из-за того, чтобы сорвать даровые аплодисменты, утвердиться в равнодушных Виталькиных глазах. Но Витальку ничем не поразишь. Для него важно только то, что имеет к нему самое непосредственное отношение. Если «экстра» – то водка или печенье, потому что это он ест или пьет.

Шла география.

Учитель географии Лев Семенович рассказывал о климатических условиях. Дюк слышал каждый день по программе «Время» под музыку Чайковского, где сейчас тепло, где холодно. В Тбилиси, например, тропические ливни. В Якутии – высокие деревья стонут от мороза. Встать бы под дерево в своей стеклянной куртке. Или под тропический ливень – лицом к нему…

– Дюкин! – окликнул Лев Семенович.

Дюк встал. Честно и печально посмотрел на учителя, прося глазами понять его, принять, как принимает приемник звуковую волну. Но Лев Семенович был настроен на другую волну. Не на Дюка.

– Потрудитесь выйти вон! – попросил Лев Семенович.

– Почему? – спросил Дюк.

– Вы мне мешаете своим видом.

Дюк вышел в коридор. На стене висели портреты космонавтов. Гербы союзных республик.

Дюк постоял какое-то время как истукан. Потом прислонился к стене и съехал, скользя спиной. Сел на корточки.

Из учительской с журналом в руке шла Маша Архангельская. Ее лицо светилось. Она двигалась как во сне – на два сантиметра от пола. Это счастье несло ее по воздуху.

Как она умела сливаться со своим состоянием. Дюк видел ее несчастной из несчастных. А теперь – самой счастливой из людей. А поскольку Виталька – гарантное несчастье, то она скоро вернется в прежнее состояние, и мелкие слезки снова посыплются по ее лицу, брови опять станут красными, а лоб в нервных точках.

Она будет перемещаться из счастья в горе и обратно.

Может быть, это и есть любовь? Может быть, лучше горькое счастье, чем серая, унылая жизнь…

Маша заметила Дюка, сидящего на корточках.

– Что с тобой? – нежно спросила она, как бы пролила на него немножечко переполняющей ее нежности.

– Ничего, – ответил Дюк.

Ему не нужна была нежность, предназначенная другому.

* * *

– Полкило пошехонского сыру, полкило масла и двадцать пачек шестипроцентного молока, – перечислил Дюк.

Продавщица – пожилая и медлительная – посчитала на счетах и сказала:

– Восемь рублей девять копеек.

– А можно я вам заплачу? – спросил Дюк и протянул деньги.

– В кассу, – переадресовала продавщица.

Работала только одна касса, и вдоль магазина текла очередь, как река с изгибами и излучинами и ответвленными ручейками.

– Долго стоять, – поделился Дюк и установил с продавщицей контакт глазами. В его глазах можно было прочитать: хоть вы и старая, как каракатица, однако очень милая и небось устали и хотите домой.

Когда на человека с добром смотришь и нормально с ним разговариваешь, не выпячивая себя, не качая прав, то легко исполняется все задуманное, и не обязательно для этого быть талисманом. Добро порождает добро. Так же, как зло высекает зло.

Продавщица посмотрела на тощенького, нежизнеспособного с виду мальчика, потом обежала глазами очередь в кассу. Совместила одно с другим – мальчика с очередью. И сказала:

– Ну ладно. Только без сдачи.

Дюк положил на прилавок восемь рублей двумя бумажками и десять копеек. Продавщица смела деньги в ладонь. Из ладони – в большой белый оттопыренный карман на ее халате. И перевела глаза на следующего покупателя. На усохшую, как сучок, старуху.

– Пятьдесят семь копеек. Без сдачи, – сказала старуха и положила деньги на прилавок. – Пакет сливок и творожный сырок.

Когда Дюк выходил из магазина, волоча в растопыренной авоське двадцать треугольных маленьких пирамид, торговля в молочном отделе шла по новому принципу, минуя кассу, в обход учета и контроля. Хорошо это или плохо, Дюк не задумывался. Наверное, кому-то хорошо, а кому-то плохо.

В дверях он столкнулся с Ларискиной мамой, соседкой тетей Зиной – той самой, у которой он не хотел бы родиться.

– Куда это ты столько молока тащишь? – удивилась тетя Зина.

– А мы из него домашний творог делаем, – объяснил Дюк. – Мама утром только творог может есть.

– Молодец, – похвалила тетя Зина. – Маме помогаешь. Бывают же такие дети. А моя только «дай» да «дай». Сейчас магнитофон требует. «Соню». А где я ей возьму?

Дюк не ответил. Нижняя пачка треснула под давлением верхних девятнадцати, и из нее тонкой беспрерывной струйкой потекло молоко, омывая правый башмак. Дюк отвел руку с авоськой подальше от джинсов, струйка текла на безопасном расстоянии, но держать тяжесть в отведенной руке было неудобно.

– Саша, говорят, что ты… это… забыла слово. Ну, навроде золотой рыбки.

– Кто говорит? – заинтересовался Дюк.

Путь распространения славы был для него небезразличен.

– В школе говорят.

Дюк догадался, что Виталька сказал Маше. Маша – Лариске. Лариска – тете Зине. А той только скажи. Разнесет теперь по всей стране. В «Вечерке» напечатает, как объявление.

Дюку льстило, что его имя муссировали в кругах, где лучшие мальчики катаются на катке с лучшими девочками, под музыку, скрестив руки перед собой.