Ничего особенного - Виктория Токарева

Оля Елисеева была такой же, как всегда, – кукла-неваляшка, с бело-розовым хорошеньким личиком. Она хохотала по поводу и без повода, с ней было легко и весело. В Оле Елисеевой поражали контрасты: внешнее здоровье и хронические болезни. Наружная глупость и глубинные, незаурядные способности. Она училась на одни пятерки по всем предметам.

У Дюка, например, все было гармонично: что снаружи, то внутри.

Итого вместе с Дюком собралось семь человек. Четыре мальчика и три девочки. Одной девочки не хватало. Или кто-то из мальчиков был лишним.

Сначала все расселись на кухне. Сережка Кискачи потер ладони и возрадовался:

– Хорошо! Можно выпить на халяву.

«На халяву» значило: даром, за чужой счет.

Досталось по три пирожных на брата и по два стакана вина.

На втором стакане Светлана Кияшко спросила:

– Саша! У тебя еще биополя немножечко осталось?

– Какого биополя? – удивилась Мареева.

Она училась в другой школе и была не в курсе талисмании Дюка. А Светлана Кияшко ей ничего не сказала, дабы не расходовать Дюка на других. Она поступила как истинная женщина, не склонная к мотовству. И Мареева тоже поступила как истинная женщина – скрыла факт обмена, чтобы выиграть в благородстве. А в дружбе фактор благородства важен так же, как в любви.

– А что? – настороженно спросил Дюк.

– У Бульки через неделю соревнования на первенство юниоров. Сходи с ним, а?

– Ты прежде у меня спроси: хочу я этого или нет? – не строго, но категорично предложил Булеев.

– Булеев! – театрально произнесла Кияшко. – Хочешь ли ты, чтобы Александр Дюкин пошел с тобой на соревнования?

– Нет. Не хочу, – спокойно отказался Булеев.

– Почему? – удивился Хонин.

– Я сам выиграю. Или сам проиграю. Честно.

– «Честно»! – передразнил Сережка. – Ты будешь честно, а у них уже список чемпионов заранее составлен.

– Это их дела, – ответил Булеев. – А я отвечаю за себя.

– И правильно, – поддержала Оля Елисеева с набитым ртом. – Иначе неинтересно.

– Сам добежишь – хорошо. А если Дюк тебя подстрахует, что плохого? – выдвинул свою мысль осторожный Хонин. – Я считаю, надо работать с подстраховкой.

– Без риска мне неинтересно, – объяснил Булеев. – Я без риска просто не побегу.

– Это ты сейчас такой, – заметил Сережка Кискачи. – А подожди, укатают сивку крутые горки.

– Когда укатают, тогда и укатают, – подытожил Булеев. – Но не с этого же начинать.

– Правильно! – обрадовался Дюк.

Он был рад вдвойне: за Булеева, выбравшего такую принципиальную жизненную позицию, и за себя самого. Иначе ему пришлось бы подготавливать победу. Ехать к судье. И еще неизвестно, что за человек оказался бы этот судья и что он потребовал бы с Дюка. Может, запросил бы, как Мефистофель, его молодую душу. Хотя какая от нее польза…

– Дело твое, – обиделась Светлана. – Я же не за себя стараюсь.

– А что Дюк должен сделать? – спросила Мареева.

– Ничего! – ответила Кияшко.

Мареева пожала плечами, она ничего не могла понять – отчасти из-за того, что все ее умственные и волевые усилия были направлены на то, чтобы не съесть ни одного пирожного и сократить себя в пространстве еще на одну дырку.

Дюк заметил: бывают такие ситуации, когда все знают, а один человек не знает. И это нормально. Например, муж тети Зины, Ларискин папаша, гуляет с молодой. Весь дом об этом знает, а тетя Зина нет.

– Пойдемте танцевать! – предложила неуклюжая Оля Елисеева и первая вскочила из-за стола.

Все переместились в комнату, включили Кияшкин маг и стали втаптывать ковер в паркет.

Танец был всеобщим, и Дюк замечательно в него вписывался. Он делал движения ногами, будто давил пятками бесчисленные окурки. Ему было весело и отважно.

Кискачи чем-то рассмешил Олю Елисееву, и она, не устояв от хохота, плюхнулась на диван всеми имеющимися килограммами. Ножка хрустнула, диван накренился. Все засмеялись. Дюк присел на корточки, исследовал ножку – она обломилась по всему основанию, и теперь уже ничего поправить нельзя. И как выходить из положения – непонятно.

Он взял в своей комнате стопку «Иностранок» и «Новых миров», подсунул под диван вместо ножки. Бедность обстановки из тайной стала явной.

Кассетный магнитофон продолжал греметь ансамблем «Чингисхан». Неуклюжий Хонин вошел в раж и сбил головой подвеску, висящую на люстре. Подвеска упала прямо в фужер, который Сережка держал в руках. Все заржали. Дюк заметил, что природа смешного – в нарушении принципа «как должно». Например, подвеска должна быть на люстре, а не в фужере. А в фужере должно быть вино, а не подвеска. Все засмеялись, потому что нарушился принцип «как должно» и потому что у всех замечательное настроение, созданное вином и ощущением бесконтрольности, а это почти свобода. И поломанный диван – одно из проявлений свободы.

Фужер треснул, издав прощальный хрустальный стон. Дюк забрал его из Сережиных рук, вынес на кухню и поглядел, как можно поправить трещину. Но поправить было нельзя, можно только скрыть следы преступления.

Фужер был подарен маме на свадьбу шестнадцать лет назад. С тех пор из двенадцати осталось два фужера. Теперь один.

Дюк вышел на лестницу, выкинул фужер в мусоропровод, а когда вернулся в комнату, увидел, что свет выключен и все распределились по парам.

Хонин с Мареевой, поскольку они оба интеллектуалы с математическим уклоном. Кискачи – с Елисеевой, поскольку он ее рассмешил, а ничто не роднит людей так, как общий смех. Булеев с Кияшкой, по принципу: «Если двое краше всех в округе, как же им не думать друг о друге».

Дюк попробовал потанцевать между парами один, как солист среди кордебалета, но на него никто не обращал внимания. Все были заняты друг другом.

Дюк пошел к себе в комнату. Непонятно зачем. За ним следом тут же вошли Елисеева и Кискачи.

– Ты мне не веришь! – с отчаянием воскликнул Сережка.

– Ты всем это говоришь, – отозвалась Елисеева.

– Ну, хочешь, я поклянусь?

– Ты всем клянешься.

– Это сплетни! – горячо возразил Сережка. – Просто меня не любят. Я только не понимаю, почему меня никто не любит. Я так одинок…

Он склонил нечесаную голову в круглых очках и на самом деле выглядел несчастным и неожиданно одиноким.

Дюку показалось, что Елисеева хочет прижать Сережку к себе, чтобы своим телом растопить его одиночество. Он смутился и вышел к танцующим.

Танцевали только Булеев с Кияшкой. В комнате было душно от сексуального напряжения. Дюк не стал возле них задерживаться. Отправился на кухню.

На кухне за столом сидели Хонин с Мареевой и, похоже, решали трудную задачу… Хонин что-то вертел на листке, Мареева стояла коленями на табуретке, склонившись над столом своим похудевшим телом. Они оглянулись на Дюка с отсутствующими лицами и снова углубились в свое занятие.