Оливия Киттеридж - Элизабет Страут

— Понятия не имею, — ответил Кристофер.

Он сказал это совсем как Генри, так же рассеянно, как иногда отвечал ей Генри: «Понятия не имею».

— Это довольно распространенное имя, — признала Оливия. — И все-таки ты мог бы его спросить, не родственник ли он Джиму О'Кейси.[39]

Кристофер покачал головой:

— Не хочется.

Он зевнул и потянулся, еще больше развалившись на стуле, откинув назад голову.

Она впервые увидела его на городском собрании, проходившем в гимнастическом зале полной средней школы Кросби. Они с Генри сидели на складных стульях ближе к концу зала, а этот человек стоял у мест для зрителей, недалеко от двери. Он был высокого роста, глаза сидели глубоко под крупным лбом, губы тонкие — типично ирландское лицо. Взгляд не то чтобы задумчивый, но очень серьезный, и глаза его смотрели на Оливию очень серьезно. Она вдруг почувствовала: в ней пульсирует узнавание, хотя была уверена, что никогда раньше не видела этого человека. В тот вечер они несколько раз встречались глазами.

Когда Оливия с Генри выходили из зала, кто-то их познакомил, и она услышала, что он переехал в их город из Уэст-Эннетта, где преподавал в частном училище. Ему с семьей пришлось переехать, так как им необходима была большая площадь, и теперь они живут близ города, рядом с фермой Робинсонов. Шестеро ребятишек. Католики. Он был такой высокий, этот Джим О'Кейси, и когда их знакомили, казалось, его обуревает застенчивость, сквозившая в почтительном наклоне головы, особенно когда он пожимал руку Генри, будто заранее извинялся за то, что похищает чувства его жены. Жены Генри, который и понятия не имел.

Когда в тот вечер Оливия вышла из школы на зимний воздух и шагала рядом с говорившим о чем-то Генри к их машине на дальнюю парковку, у нее было ощущение, что ее наконец-то увидели. А она даже не знала, что чувствовала себя невидимой.

На следующую осень Джим О'Кейси ушел с работы в училище и стал преподавать в той же школе, где работала Оливия и где учился Кристофер, так что каждое утро — ведь это было ему по пути — Джим отвозил их обоих в школу, а потом — обратно домой. Оливии исполнилось сорок четыре года, Джиму — пятьдесят три. Она считала себя в общем-то уже старой, но, разумеется, это было не так. Она была высокого роста, излишний вес, что обычно приходит с менопаузой, только начинал намекать о себе, и в свои сорок четыре она была высокой, статной женщиной. И вот, без малейшего звука, предвещающего опасность, ее сшибло с ног, словно на нее, когда она шла по сельской дороге, внезапно налетел сзади огромный, бесшумный грузовик.

— Если бы я тебя позвал уехать со мной, ты бы уехала? — спросил он как-то, когда они ели ланч у него в кабинете. Он произнес это тихо и спокойно.

— Да, — ответила она.

Он некоторое время молча смотрел на нее и ел яблоко: во время ланча он всегда ел только яблоко.

— Ты сегодня пошла бы домой и сказала бы об этом Генри?

— Да, — ответила она.

Было похоже, что они замышляют убийство.

— Так, наверное, хорошо, что я тебя не позвал?

— Да.

Они никогда не целовались, никогда даже не прикоснулись друг к другу, только проходили очень близко друг от друга, когда шли в его кабинет — крохотную квадратную каморку рядом с библиотекой: учительской они избегали. Но после того дня, когда он спросил ее об этом, Оливия жила с постоянным ощущением ужаса и с таким томлением в душе, которое порой становилось невыносимым. Но человек многое может вынести.

Были ночи, когда она не могла заснуть до утра, пока не светлело небо и птицы не начинали петь, тогда ее тело свободно раскидывалось на кровати, и невозможно было — вопреки жившим в ней страху и ужасу — не чувствовать себя по-глупому счастливой. После одной такой ночи, в субботу, когда она не спала и не могла найти себе места, Оливия внезапно погрузилась в сон, такой крепкий, что, услышав звонок телефона у кровати, никак не могла сообразить, где она находится. Потом услышала, что трубку взяли, и тихий голос Генри: «Оливия, случилось что-то ужасное. Джим О'Кейси сорвался с дороги и врезался в дерево. Он — в интенсивной терапии в Ганновере. Они там не знают, выживет ли он».

Он умер в тот же день, перед вечером; Оливия предполагала, что у его постели была его жена, может быть кто-то из детей.

Она не могла этому поверить. Она все время повторяла Генри: «Я не могу в это поверить. Что произошло?» — «Говорят, он не справился с управлением машиной. — Генри качал головой. — Ужасно».

Ох, она тогда была совершенно сумасшедшая. Просто психопатка. Она была так зла на Джима О'Кейси. Она была так зла, что пошла в лес и била по стволу дерева с такой силой, что из руки потекла кровь. Она рыдала у ручья, пока не начала задыхаться. И она приготовила ужин для Генри. Она день за днем вела уроки в школе, возвращалась домой и готовила ужин для Генри. Или порой, в какие-то вечера, Генри готовил ужин для Оливии, потому что она говорила, что устала, и он открывал банку спагетти и, господи, у нее просто с души воротило от этой еды! Она похудела и некоторое время выглядела лучше, чем когда бы то ни было, это терзало ей сердце своей злой иронией. В те ночи Генри часто тянулся к ней. Оливия была уверена, что он ни о чем не подозревает. Иначе он сказал бы что-нибудь. Генри ведь был такой, он ничего не таил про себя. А вот в Джиме О'Кейси была некая настороженность, спокойная злость, Оливия видела в нем себя и даже как-то сказала ему: «Мы оба выкроены из одного куска дрянного сукна». Джим просто смотрел на нее и ел яблоко.

— Ох, мам, подожди-ка минутку, — сказал Кристофер, выпрямившись на стуле. — Может, я все же у него спрашивал. Да-да. Он говорил, что его отец — тот самый, что врезался в дерево в городке Кросби, в Мэне.

— Что? — Оливия вглядывалась в лицо сына сквозь тьму.

— Вот тогда-то он и стал по-настоящему религиозен.

— Ты это серьезно?

— Отсюда и попугай. — И Кристофер воздел руку к балкону.

— Обожемой, — выговорила Оливия.

Кристофер уронил руку преувеличенным жестом, демонстрируя поражение или отвращение.

— Господи, мам, ну я же тебя разыгрываю, просто для смеха. Я не имею ни малейшего понятия, кто такой этот тип.

Из застекленной кухонной двери появилась Энн в махровом халате, с обвязанной полотенцем головой.

— Мне тот мужик никогда не нравился, — задумчиво сказал Кристофер.

— Кто? Этот жилец? Говори потише.

— Да нет, этот… как его там? Мистер Джим О'Кейси.