Мальчик, который видел демонов - Кэролин Джесс-Кук

Внезапно выражение лица Алекса изменяется, теперь он не улыбается, а хмурится. Я замечаю, что он держит в руке какой-то предмет, пряча его между ног. Наверное, взял его, когда я открывала дверь Майклу.

– Все нормально, Алекс, – мягко говорю я. – Это правильно, вспоминать хорошее об отце. Тем самым ты его прощаешь.

Губы Алекса дрожат.

– Но… но то, что она сделала… я хочу сказать, если бы она знала…

Через стеклянную панель я бросаю взгляд на Майкла, в надежде, что мы скоро сможем увидеть Синди. Когда поворачиваюсь к Алексу, он уже закрыл лицо руками, и я встаю, чтобы обнять его.

– Алекс… – начинаю я, но неожиданно в нос ударяет такой сильный запах блевотины, что я закрываю рот рукой: боюсь, как бы меня не вырвало. Алекс смотрит на меня.

– Вы в порядке? – спрашивает он, принюхиваясь.

Я киваю.

– Вам хочется спать? – шепчет он, но я качаю головой, и он продолжает:

– Мой папа мог быть действительно добрым.

«Как ты», – собираюсь сказать я и вдруг ощущаю пощипывания во рту. Словно что-то ползет по деснам. Я машинально хватаюсь за талисман, чтобы с ужасом обнаружить, что впервые с того случая оставила его дома.

– А как насчет того, что кто-то одновременно может быть и убийцей? – спрашивает Алекс. – Как они могут творить добро, если злые? Как все, что они сделали, может быть правдой? Это все ложь, ведь так?

Я открываю рот, чтобы ответить, но горло сжимается. Я чувствую, что задыхаюсь. Наклоняюсь вперед, чтобы собраться с силами и вдохнуть, но тут же сваливаюсь со стула, стою на четвереньках у стола, жадно хватаю ртом воздух.

Алекс поднимается, его лицо застывает, он не сводит с меня глаз. И все же я вижу, что одна рука у него за спиной, он в ней что-то прячет. Я знаю, что сейчас происходит, но не могу объяснить почему. «Анафилактический шок! – подсказывает интуиция. – Анафилактический шок! Но почему? Как это может произойти?» Я сосредотачиваюсь на том, чтобы делать короткие вдохи-выдохи, используя оставшееся мне время, чтобы сказать Алексу, что ему нужно сделать.

– Вам хочется спать? – произносит он.

«Почему он об этом спрашивает?»

Я медленно поднимаю голову, наблюдая, как он отходит к кукольному домику. Теперь он громко рыдает, из глаз льются слезы.

– Все хорошо, – шепчу я, и немедленно возникает ощущение, что невидимая рука обхватила мою шею и крепко сжимает ее. – Помоги мне. Позови Майкла.

Но Алекс отворачивается, смотрит на кукольный домик, именно в тот момент я вижу некий предмет, заставляющий меня из последних сил поднять голову и присмотреться внимательнее. На полу пластиковый контейнер, такие выдают торговые автоматы. Вероятно, с каким-нибудь желе. Или с… Из контейнера что-то высыпалось, похожее на песок. Среди песка камушек. Нет, не камушек.

Арахисовый орешек.

Быстро я перевожу взгляд влево, на мою кофейную чашку, которая подкатилась к ножке столика. Мне приходится посмотреть на нее дважды, но я замечаю на ободе чашки пятнышко пленки из такой же бежевой пыли.

Сердце гулко бьется в груди, в голове крутятся мысли.

«Сохраняй спокойствие, дыши, дыши…»

«Когда он это сделал? Минуту назад, когда я не смотрела…»

«Он высыпал растертые в пыль орешки мне в кофе? Скорее всего…»

«Почему он это делает? Он осознает, что делает?»

«Он осознает, что убивает меня?»

Алекс говорит быстро и громко, извинения накладываются на объяснения. Мои руки подгибаются, сбрасывая лицо на пол, щека вжимается в ковер. Руки распластываются по бокам, ноги выпрямляются. Очень важно продолжать дышать, замедлить сердцебиение. Я чувствую, как слюна скапливается в горле, и начинаю паниковать. Ощущения такие, будто я тону.

Я пытаюсь открыть глаз. В конце концов, веко чуть приподнимается, и я вижу Алекса. Он ходит взад-вперед, на лице ужас и горе. Я слышу, как он бормочет: «Руэн», и понимаю. Руэн делает это со мной или подсознательная вера Алекса в то, что сын убийцы – тоже убийца. Я думаю о видеоролике, о пятилетнем Алексе в уголке кадра, наблюдающем за убийствами. Слишком маленьком, чтобы осознать их значение. Последующее освещение происшествия в прессе – газеты, телевизионные репортажи – вызвало негативное отношение к человеку, которого он видел. К человеку, которого любил. К своему отцу.

Я хотела озвучить ему заголовок, который видела среди картин, нарисованных им в классе Карен Холланд. «Руэны человеческих жизней». Хотела, чтобы он нашел связь. Руэн – воплощение конфликта, персонификация его понимания, каково это, быть сыном убийцы. Хотела, чтобы он осознал собственные эмоции. До того, как будет слишком поздно.

Я погружаюсь в темноту. Ничего, кроме звука моих коротких вдохов. Слышу приближающиеся шаги Алекса, его испуганный скулеж. Какой-то приглушенный скрип. Он подвигает мой стул к двери, спинка аккурат встает под рукоятку.

– Мне очень жаль, мне очень, – слышу я его голос. Он умоляет кого-то или что-то, то отступая от меня, то приближаясь ко мне. – Я не хочу умирать. Я не хочу умирать.

Я пытаюсь думать о чем угодно, только не о том, что тело кажется чужим, а язык невероятно раздулся, не о желании отключиться. Собрав волю и силы в кулак, я поднимаю голову и чуть открываю глаза, достаточно для того, чтобы увидеть над собой Алекса. Наконец замечаю, что он раньше прятал: толстый осколок стекла.

– Алекс, – шепчу я, хотя шепот больше похож на бульканье: горло залито мокротой, слезами и слюной.

Он наклоняется надо мной, рыдая. Движение прибавляет мне сил, дрожь, сотрясающая тело, начинает успокаиваться. Я чувствую, что вдохи становятся более продолжительными. Я пытаюсь. Пытаюсь сказать ему. Это все, что я могу сделать, чтобы оттолкнуть темноту, наплывающую на мой рассудок. Но говорить я не могу.

Последнее, что я вижу, – Алекс, поднимающий высоко над головой осколок стекла, свет из коридора, сверкающий на острой кромке.