Потомки - Кауи Харт Хеммингс

Сердце колотится, как будто я вышел на сцену. Я слышу голос своей тещи.

«Джоани! — зовет она, — Джоани!»

Я выхожу в коридор. Скотт идет, сунув руки в карманы, низко опустив голову, и шаркает, как ребенок. Элис оделась очень мило — вернее, сиделка или Скотт одели ее очень мило: на ней длинная красно-белая юбка и черный свитер, на руках золотые браслеты, волосы тщательно уложены. Понимает ли она, где находится?

— Джоани! Джоани! — взывает Элис. — Прокаженный! — бросает она больному, проезжающему мимо в инвалидном кресле.

Тот оторопело смотрит на нее, а Элис как ни в чем не бывало идет дальше.

— Привет, Элис, — говорю я.

Она проходит мимо, но Скотт догоняет ее, берет за руку и вводит в палату.

— Скоро придет Барри, — говорит он.

Взглянув на Джоани, он подходит к окну, раздвигает жалюзи. Он оглядывается, отходит в глубину палаты. Скотт ведет себя так, словно пришел с женой в магазин покупать дамское белье. Он не знает, что делать.

— Скотти, встань, пусть дедушка сядет.

— Привет, Бинго, — говорит Скотт. — Я тебя не заметил. — Он бросает взгляд на Алекс и замечает Сида. — И ты здесь!

Скотт садится и усаживает Скотти себе на колени.

Алекс стоит возле кровати и что-то шепчет. Я слышу: «Что получится, если аллигатора скрестить с ребенком?» — но я не слышу ответа. Я думаю: а что, в самом деле, получится? Наверное, аллигатор. Прощай, ребенок. Не знаю почему, но эта шутка-загадка терзает мне душу.

В палату входит Барри, с букетом цветов и чем-то похожим на альбом для фотографий. Он плачет. Он здоровается с каждым, затем без сил повисает у нас на руках. Я поддерживаю его и похлопываю по спине раскрытой ладонью. В другом случае я бы сжал ее в кулак.

— Привет, сын, — говорит Скотт.

Я забираю у Барри цветы. Он подходит к кровати Джоани и становится рядом с Элис.

— Что вы решили? — спрашивает Скотт.

— Насчет чего?

— Что вы решили?

— Будем ждать. Пока не поймем, что время пришло.

— Я не о том. Что вы решили по поводу продажи земли? Кому продаете?

— Скопидом, — говорит Элис, обращаясь к гирлянде из цветов жасмина.

Мои дочери прислушиваются. Им интересно знать, что я отвечу. Это невыносимо. Им хочется знать, сколько я получу. Сколько мы все получим.

— Вы считаете, что сейчас самое время это обсуждать?

— Сколько ты получишь за землю? — спрашивает Скотт.

Я смотрю на Барри в надежде, ища у него защиты, но он лишь произносит:

— Папа, ты об этом из газет узнаешь.

— Я не желаю узнавать из газет, — говорит Скотт. — Я хочу услышать прямо сейчас.

— Я уже сказал, Скотт, сейчас не время. Поговорим об этом позже.

— Какая тебе разница? Подумаешь, миллион туда, миллион сюда.

— Вас что-то беспокоит?

Скотти окаменела у него на коленях. Скотт собирается подняться, и она встает, но он так и сидит. Он старательно избегает моего взгляда. У него на лице жесткая, насмешливая ухмылка.

— Забавно, что Джоани угодила в аварию именно тогда, когда у тебя появилась возможность получить кругленькую сумму.

— Не вижу тут ничего забавного, — говорю я. — Во всем этом даже близко ничего забавного.

Вчера Хью сообщил кузенам о моем решении. Нужно сказать, что сделал он это великолепно: огласил решение спокойным, ровным и твердым голосом. Его тон был до того деловым и строгим, что никто не осмелился ни заорать, ни горестно повздыхать. Джоани уж наверняка закатила бы скандал. Будь она здорова, уж они-то выразили бы протест. Теперь же им придется ждать. Благодаря Хью я снискал репутацию человека пусть выбитого из колеи, но тем не менее способного на решительные поступки, репутацию оптимиста и храбреца. Ральф похлопал меня по спине. Кузен Шесть сказал: «А наплевать, все равно я скоро умру».

— Ты всегда был эгоистом, — говорит Скотт. — Она отдала тебе все, что у нее было. Она создала тебе теплый, счастливый дом.

— Скотт, чего ты хочешь? — спрашиваю я.

И снова смотрю на Барри. Тот делает вид, что его интересует только Джоани, и я понимаю, что он согласен с отцом, иначе он бы мне помог.

— Мы хорошо жили, — говорю я. — Очень хорошо. По-вашему, она была несчастна, потому что я давал ей мало денег? Вас это злит?

— Ей хотелось иметь собственный катер.

— У меня не было денег на катер! Не было. Мы не можем позволить себе такие траты. Мы живем на зарплату. Я буду брать деньги из основного капитала на то, чтобы заплатить за обучение дочерей в колледже, за их проживание на Пунахау, а это по двадцать восемь тысяч на каждую. Плюс уроки речи и танцев, летние лагеря. Список можно продолжить.

Девочки смотрят на меня с удивлением и обидой. Вот что значит дети из богатой семьи — они забывают о том, что учителям нужно платить. Забывают, что все стоит денег: участие в постановке пьесы, выдувание стеклянного бонга. Дети в бедных семьях прекрасно знают, что сколько стоит. Любая мелочь. Я смотрю на стену над головой Скотта и очень хочу садануть по ней рукой. К чему эти рассуждения о плате за обучение? С какой стати я пытаюсь защищаться?