Купальская ночь, или Куда приводят желания - Елена Вернер

Я вспоминаю тот день, когда мы поссорились. Из-за Степы, если помнишь. Да вообще это была наша единственная ссора. А ты тогда поссорилась с матерью тоже. Я ехал мимо моста, и увидел, как она тащится с сумкой, в которую запихала мокрый, только что выстиранный на реке плед, тяжеленный! Я подвез ее до дома. И всю дорогу она только смотрела на меня, во все глаза, как будто чего-то ждала. Не знаю, чего. Знаю.

Я только не мог сообразить, откуда появилась телеграмма. Ведь она была, телеграмма! А недавно ко мне сюда приехала Женя. Она молчала все эти годы, считая, что я отбываю наказание за то, что бросил ее. А тут приехала. Она рассказала, что накануне, двадцать восьмого августа, к ней на почту пришла Алена Дмитриевна. Она знала все про Женю, меня и тебя. И наедине попросила ее подделать телеграмму со штемпелем. Мол, когда я приду, она устроит скандал и заставит меня бросить Катю. А потом Женя должна будет подсуетиться, и быстренько вернуть меня себе.

Вот как все должно было быть…

Я даже испытал облегчение. Все эти годы иногда мне чудилось, что я сам все придумал, что не было ни этого шепота, ни этих поцелуев, что я неправильно все понял, и она погибла просто так. Но нет. Я понял так, как должен был понять. И она не просто

Она хотела, чтобы я пришел, она продумала все это

Не хочу больше об этом.

Хочу думать, что скоро все это закончится. Через три с половиной месяца я выйду.

Страшно подумать, сколько я здесь провел. Когда я понял свою ошибку, оправдываться было уже поздно.

Два раза в год приезжает Маркел, матушка намного чаще. Я перед нею очень виноват.

Я часто вспоминаю о тебе. Не о расставании, а о встрече. Ты вынырнула перед лодкой, прямо посреди моей жизни, рассерженная, с такими темно-сливовыми глазами, что у меня не было ни единого шанса.

Вероятнее всего, я тебя больше никогда не увижу, и это даже хорошо. Не хочу портить. Прошлое нам не принадлежит, оно просто есть. Когда мы виделись в последний раз, у тебя дрожала верхняя губа, и пальцы были такие цепкие, как мышиные лапки…

Помнишь, как мы купались за мостом, направо… Захотелось перекусить, и вместо того, чтобы одеться, дойти до моста и через мост, мы напялили одежду и переплыли в ней Юлу. Наш выход на главном пляже произвел фурор, еще бы! Ты произвела фурор. На тебе была белая футболка и юбка в полоску, и все это облепило тебя, как вторая кожа. Мы вышли из воды, как ни в чем ни бывало, и пошли за едой. Мамаши с детьми и мужьями просто обалдели. А на выходе из парка вдруг оказалось, что по асфальту босиком идти невозможно, он ведь раскаленный. И мы бежали и хохотали как безумные. И пятки жгло, я до сих пор чувствую, как сильно они горели. Шершавый асфальт, бежать и больно, и горячо. Зато потом сразу бетонный пол в темном коридоре, такой перепад. «Мне кажется, они шипят», – смеялась ты. Ты всегда так заразительно смеялась, постоянно, я не помню ни минуты, чтобы ты не улыбалась. Надеюсь, это и сейчас так. Прощай.

Костя»

Катерина поняла, что сидит на земле, и весь подол ее платья в вастюках и щепках почтового ящика. Она тяжело встала, и Костя, во время ее чтения вернувшийся и сидевший теперь на завалинке, поднял голову, пытаясь рассмотреть что-то в ее лице. Она вернулась в дом, взяла от порога принесенную им ковку, и вышла к нему:

– Ложь. Ни слова правды, все вранье. Ты убил ее, а теперь даже прах ее топчешь. Ее имя. Грязью обмазываешь. Зачем? Я знаю, зачем. Ты не человек. Убирайся отсюда, чтобы я никогда тебя не видела. Все неправда! И забери это.

Катерина швырнула на землю фурнитуру, как кидают кости дворовому псу.

– Конечно, неправда, Катя…

Он кивнул и ушел, теперь уже окончательно.

Митя тихо всхлипнул и бросился подбирать с земли витые ручки для сундука.

– Зачем ты его прогнала? – плакал он. – Мы же с ним вместе делали! Так старались, для тебя. Мы же для тебя старались, мама…

Теперь Катерине всюду мерещились враги. Она запретила Мите идти к кузнецу (назвать его вслух по имени не поворачивался язык), но и к Вене Маркелову тоже не пустила. Еще бы, наверное, все это – дружба Вени и Мити, их визиты в мастерскую ковки – подстроено заранее злокозненным умом Кости, при помощи верного Маркела. Мало того, что он следил за ней исподтишка: а, так вот чей взгляд она почувствовала на кладбище. И где именно, на могиле Алены. Подлец… И еще подбираться к ней через сына! Катерина задыхалась от гнева. Строго-настрого наказав мальчику даже носа не высовывать за порог, она бросилась к Оле Дубко.

По дороге она сообразила, что и Оля знала о Косте заранее. Но Олю она не винила: та умолчала, чтобы не поминать всуе убийцу лучшей подруги. Катерина на ее месте сделала бы так же.

Она начала прямо с порога:

– Вчера ты говорила о том, что у мамы тоже была своя преисподняя. Что ты знаешь об этом?

– Что ты хочешь услышать? – после секундной, такой заметной заминки откликнулась Ольга, и Катерина прижала ко рту ладонь. Но справилась с собой:

– На, прочти, – она протянула Ольге Костино письмо.

Ольга погрузилась в чтение, а Катерина места себе не находила и слонялась из стороны в сторону, как запертый в клетке тигр. Она ловила себя на том, что все это напоминает какое-то представление, только в очень реалистичной обстановке: по стеклу ползет муха, широко зевает дворняжка, на блюдечке лежит нарезанный огурец, и на подсоленных его срезах выступили капельки. Варенье из арбузных корок булькает на плите.

Ольга закончила читать письмо и излишне аккуратно сложила его, вернула в конверт.

– Ну, говорите, тетя Оля! – взмолилась Катерина.

– Будешь кофе?

Катерина обхватила себя руками от несуществующего озноба и присела у стола. Оля тоже присела.

– Теперь уже самое время. Я все ждала, наступит ли этот день, или все это так и уйдет со мной. Конечно, умирать я пока не собираюсь, но ведь и никто не собирается. И Алена не собиралась…

– Так это неправда?

– Не перебивай. Если уж ты пришла ко мне, то имей совесть, выслушай.

В ее голосе появились ворчливые, какие-то старческие нотки. Наверное, от неловкости и желания ее скрыть.

– Она была смелая, наша Алена. И упрямая, как сто чертей! Уж если что ей взбредет в голову, ни за что не отступится. И с другими не посчитается, если уж на то пойдет. Я знала ее мужа, Алешу…

– Моего отца.

– Перестанешь ты сегодня меня перебивать или нет? Ее мужа. Хотя отца твоего я тоже знала, ну как «знала» – видела. Так что если уж говорить по правде, никакая ты не Алексеевна. А Олеговна.

На Катерину напал смех. Не хохот, а такая легкая смешинка. Как если бы ей сказали, что в ванной под раковиной живет маленький дракон, но – тсссс – это тайна. Ольга помолчала, дожидаясь, пока та успокоится, и продолжала как ни в чем ни бывало: