Тойота-Креста - Михаил Тарковский

– Топливный насос высокого давления.

В это время псы Зелёнки бежали мимо по своим делам, и Женя крикнул:

– Эй, шкуры, идите ко мне! Подождут ваши псиные дела, или псовые – как у вас правильно? Ну-ка… лохматые! Говорите – брать «марковника»?

Крупный лохматый кобель с шерстью, торчащей мокрыми иглами, вдруг приостановился возле Жени и громко гавкнул. Саня плюнул, отвернулся и покачал головой.

Шёл косой снег с ветром. Намерзнувшись и осмотрев ещё несколько машин, они вернулись домой: должен был звонить Виталя. Женя надеялся, что он задержится во Владивостоке и дождётся, пока решится с машиной, но переживал, зная Виталину стремительность. Виталя был капитаном и, когда наступала короткая северная навигация, носился по Енисею и притокам, как бешеный. Привычка эта распространялась и на сухопутные поездки. Едва сели за стол, раздался звонок.

– Но. Есть такой, – Саня глянул на Женю и протянул трубку, – на.

– Да?

– Зда-арово… – донёсся издали голос.

– Виталя? Ты чо, приехал? Ты где? – обрадовался Женя.

– Приехал, – раздался далёкий голос.

– Не понял, приехал? – резанул Женя.

– Под капельницей лежу… – слабо отдались слова.

Виталя, большой бодряк, артист и любитель прибауток, был законодателем тончайших языковых оттенков и виртуознейшим матерщинником. Мастерское его зубоскалие бывало утомительным, но когда он изредка решал говорить нормально, звучало это настолько неумело и бесцветно, что за него самого становилось неловко. Услышанное по телефону еле донеслось зыбкими и мелкими строчками и никак не вязалось с Виталей, всегда насекавшим крупно и сочно. Да и слово «капельница» казалось настолько нелепым, что Женя не поверил и списал на свою невнимательность и способность допридумывать. Он почти пропустил-прослушал это слабое «под капельницей» и снова резанул:

– Виталя, не понял, ты приехал?

– Да прие-хал, прие-хал, – отвечал тот, разделяя слова на равно ударные слога. – Га-ва-рю, под капельницей лежу…

– Да где ты? Объясни добром. Где? Здесь, во Владе? Я подъеду.

– В «Граните» каком-то.

– Комната какая?

– С торца вход… Найдёшь… Давай…

– Всё, жди. Ничо не понимаю. Саня, чо за «Гранит»?

– Он чо, в «Граните»?

– Но. Чо-то не вкуюсь: нажрался, что ли, и окаменел? Да не похоже на него… Чо за «Гранит» такой?

– Да гостиница на Котельникова, там перегоны кантуются. Ничо местечко… весёлое…

– Далёко это?

– Ну… так… Поехали.

Женя подуспокоился, уверенный, что теперь Виталя его дождётся и не придётся связываться с отправкой на поезде.

Гостиница «Гранит» из грязно-белых блоков стояла на сопке, и ночью далеко светились её грубые красные буквы. Свороток с Котельникова был почти вертикальным, и туда, шлифуя лёд, Саня с Женей взмыли на Сашкином тогда ещё чемоданистом «цедриле» – «ниссане-цедрике». Справа и ниже шли ряды гаражей-мастерских, именно в них годы спустя готовил Жене ходовку механик с металлически-сизыми руками.

Проехав к левому торцу гостиницы, они зашли внутрь. Из коридора вели двери: «стоматология», «наркология». Женя наудачу спросил у проходящей медсестры:

– Виталя здесь?

Та кивнула на дверь с необыкновенным почётом.

Женя отворил. Там стояла женщина в халате, а из дальнего закута медленно выходил Виталя в цветастых до колен трусах. Шёл, вразвал ставя босые ступни с крупными ногтями. Из локтевого сгиба руки торчала трубка, примотанная пластырем. Её конец волочился по полу. Живое черноглазое и курносое лицо его было небывало опухшим и каким-то сухо-надутым и от этого особенно измождённым и потрясённым. Глаза ссохлись до щёлок. Обычно гладкий горшок волос лохматился во всех направлениях и поражал игольчатой какой-то кристаллизованностью. Пьющим Виталя не был, но по всем признакам с ним стряслась страшная внезапная пьянка.

– Здорово! – хватанул его Женя за плечи.

– Здорово, – слабо отозвался Виталя, не добавив ни прибаутки и сам от этого теряясь. Стянутое лицо почти не давало ему говорить. Все втроём присели на деревянно-твёрдый диванчик.

– Ну, ты чо?

– Ну вот… – развёл он руками.

– Пил, что ли?

– Но.

– На, – Женя протянул расчёску, – кудри продери, а то ты как… пёс Зеленки.

– Чево?

– Да ничего. Д-да, блин… Как угораздило?

– Так и угораздило, – потрясённо отвечал Виталя, – в последний день, главное…

– Не жрал ничего поди?

– Не-а, – сказал Виталя и добавил с совершенно несвойственной научностью: – Когда я выпью, я теряю… способность закусывать.

Мужики засмеялись.

– А напарник твой где?

– Там, – он показал наверх, – в номере…

– А это кто?

Рядом на койке лежал в забытьи здоровенный худощавый братан: избитая морда, закрытые глаза, приоткрытый рот с лошадиными зубами, выпирающими, как у трупа. Из него тоже тащилась какая-то трубка на треногу со склянкой.

– Я уж думал, напарник твой! – хохотнул Женя.

– Не. Не мой, – попытался улыбнуться Виталя.

– Говори, тебе чо-нибудь надо, может? Воды там? Микстуры какой-нибудь?

– Я уже попил… микстуры… Не надо ничего, – еле говорил Виталя. – Взял машину-то?

– Да нет, ищем.

– Чо так слабо?

– Цены конские.

– Искать уметь надо… Зря. Так бы вместе погнали…

– Не понял, – опешил Женя, – ты когда ехать-то хочешь?

– Как когда? Завтра.

– Ты чо, Виталя, сдурел? Ты свою рожу в зеркале видел?

– Рожа как рожа.

– Тебе отлежаться надо.

– Нашёл тюленя…

– И машину приготовить.

– Парни всё приготовили.

– Да не кипишись ты, одыбайся, вместе погоним.

– Ну, – покладисто согласился Виталя, – твою можно вообще в кузов закинуть.

У Жени отлегло. Виталя замолчал – было видно, что он впервые в таком переплёте и сам не знает, что непривычней – страшенное похмелье или потеря острословия.

– А ты ведь уже ездил здесь? – спросил Женя, считая, что Виталя избороздил всю трассу, настолько уверенно он держался.

– Но. Один раз.

– Один? И как тебе дорога?

– Да нормальная, – сказал Виталя и добавил с нарождающимся оттенком невозмутимости: – Есть, правда, несколько сложных перевалов…

– Ну ладно, давай, отходи… Мы поедем. Чо, созваниваемся утром?