Тихая Виледь - Николай Редькин

Нина Осипова, высокая, статная старуха, приехала в края родные с сыном Иваном.

Ему было за шестьдесят. Но выглядел он молодо.

В Покрове они остановились у Дарьи.

Нина лет десять не приезжала в родные края. А Иван никогда не был здесь. Ему все было в диковинку.

– А где тот дом? – спрашивал он мать. И она показывала тот самый дом.

– А все говорят, что это школа. – Иван внимательно разглядывал обшитый вагонкой дом. Вывеска школы валялась у стены справа от крыльца.

– Так дураки его в школу переделали, вроде Степки Егоршина. Где он, Степка-то, не кажется народу…

Федор Степанович, возившийся неподалеку у своего уазика, слышал Нину, прямую на слово, но ничего не сказал в ответ.

Немощный старец Степан Егорович (он чувствовал себя все хуже) наотрез отказался ехать на День деревни, хотя Федор Степанович предлагал ему машину.

– Тот самый дом, Иван. Только нет русской печи, на которой мы с тобой от мороза спасались.

Иван качал головой – не верил, что когда-то их с матерью из этого дома выгоняли.

– А ты, говорят, каждое лето в деревне живешь, – кричала Нина Борису, сидевшему на чурке под высокой поленницей своего недопиленного дома. – На рыбалку, говорят, ходишь. Есть ли язята в реке? Али всех переморили «химией» да сплавом?

– Есть, Нина, есть. – Борис с удовольствием разглядывал эту высокую, крепкую старуху с крупными чертами лица. – Только не так много язят-то, как в те годы, когда вы за ними с Захаром плавали… – И добавил, что бедным крестьянам нынче, слава Богу, «химию» покупать не на что и на поля они ее не вносят, а сплав леса по реке прекратили в прошлом году.

– Ну вот, – обрадовалась Нина, – не было бы счастья, так несчастье помогло. Так когда поедем за язятами-то?

– Не забыла ты наше «токание» да «окание».

– Чего ты такое говоришь, Борис Ефимович! Разве можно забыть… – И она сердечно похвалила его за то, что сыновей своих он на родину привозит. – А Алексей-то твой, гляжу, семьей здесь обзавелся. Какую девку взял! Как она мне Полю напоминает… – И посетовала Нина на жизнь свою и судьбу, что не довелось ей ребят своих привозить на родину из далей сибирских.

От избушки Нефедка Гомзякова к ним неровной походкой шла Василиса.

– Дай-ко мы с тобой пообнимамкаемся, Нинушка. – Они обнялись. – А силушка-то в тебе еще есть…

– Какая силушка! Вон и Борис за язятами не берет…

– Да он, видать, боится тебя, – добродушно смеялась Василиса, знавшая, что деревенские мужики побаивались Нинку: сильной и сноровистой она в молодости была, сама зароды метала, крыши наравне с мужиками крыла. А могла иного охальника одним ударом наземь опрокинуть.

– Да вроде как не из пужливых был Борис-от, сын Ефимков… – смеялась и Нина, глядя на хмурящегося сына Ефимкова.

Василиса расспросила, как ее братья и сестры в Сибири живут. Давно письма от них нет.