Как стать добрым - Ник Хорнби

Дома я собиралась поговорить с мужем, но в последнее время он общался только с ГудНьюсом. Они стали неразлучной парочкой — нечто вроде сросшихся макушками сиамских близнецов. Постоянно застаешь их, склонившихся лоб в лоб за листочком бумаги, и кажется, будто из темечка в темечко их пробивает невидимый общий поток психической энергии. В прежние времена я бы еще рискнула спросить Дэвида, что там, в этой бумажке, — потому что было бы, в конце концов, просто невежливо не проявить интереса к предмету, которому они придают столь глобальное значение. Но сейчас такое любопытство было бы праздным и неуместным. Это любопытство рядового, пожелавшего узнать, что там чертят в своих картах господа генералы. Мы с Молли и Томом отныне были простыми солдатами — наши судьбы решались в штабной палатке.

Я постучала в невидимую дверь штаба.

— Дэвид, можно с тобой поговорить?

— Что такое? — с неохотой поднял он голову от стола.

— Нам необходимо обсудить пару вопросов.

— Что, прямо сейчас?

— Если это возможно, — подчеркнуто заметила я.

— Ну говори.

— Можем мы сегодня поужинать вместе?

— Мы делаем это каждый вечер.

— Я имею в виду — только мы с тобой. ГудНьюс мог бы посидеть с детьми. Если у него найдется свободное время.

— Сегодня? — ГудНьюс сверяется со своим ментальным органайзером и выясняет, что сегодня вечером у него есть «окно».

— Ну, тогда ладно. Так ты считаешь, нам есть о чем поговорить?

— Вообще-то, да.

— О чем?

— Я же сказала — надо обсудить пару вопросов. Может, стоило бы поговорить о том, что случилось вчера вечером и отчего я сорвалась. Мне бы хотелось объясниться.

— Ах, ты насчет этого… — Не беспокойся. Такое со всеми бывает. Срывы у всех случаются, время от времени.

— Да, — тут же встрял ГудНьюс, хоть его никто и не спрашивал. — Тут ничего не поделаешь. Я уже пытался объяснить вашему брату, что такое отрицательные эмоции. Любое огорчение — это отрицательная энергия души, и ее надо приберечь до времени, пока она не обратится в положительную энергию. Главное — не разрушать душу. — Он великодушно махнул рукой. — Так что забудьте об этом. Этого как будто и не было.

Блаженно улыбнувшись напоследок, они вернулись к своей бумажке. Команда «вольно», так сказать, раздалась. Можете идти. Но я не собиралась уходить по команде «вольно».

— Я не нуждаюсь в вашем прощении. Я хочу серьезно поговорить на эту тему. И объясниться по поводу того, что произошло. Я хочу, чтобы у нас с тобой, Дэвид, состоялся откровенный разговор по душам, как между мужем и женой.

— Ну конечно. Прости, не сразу понял. Все будет в порядке. Ты уверена, что ГудНьюса не следует взять с собой? Он особенно силен в разрешении вопросов подобного рода.

— У меня сейчас как раз вспышка сенсорности, — заявил ГудНьюс. — Понимаю, что разговор между супругами — вещь глубоко интимная, просто… вы были бы поражены, увидев, какие при этом между вами проскакивают… — Он пальцем прочертил в воздухе какие-то зигзаги — смысл этого жеста остался для меня тайной, но, видимо, в нем выражался его личный взгляд на супружеские разборки.

— Спасибо, мы как-нибудь сами, — учтиво поблагодарила я. — Если что, обязательно позовем вас на помощь.

ГудНьюс кротко улыбнулся:

— Вряд ли получится. Я же не могу бросить детей.

— Тогда мы возьмем все в коробки и немедленно заявимся домой.

Он показал большой палец, и, окрыленные этим жестом, мы с Дэвидом отправились в ресторан.

— Итак.

— Итак.

Знакомая картина: два «попадама»[60]со специями для него, один простой для меня, манговый чатни с маленькими луковками на краю тарелки, поставленной как раз между нами. Вот уже пятнадцать лет мы ходим в этот ресторан, каждый раз словно бы заново восстанавливая прошлое. Впрочем, прошлое безвозвратно ушло: сменилось меню, наши любимые блюда постепенно были вытеснены, но все же оставалось нечто незыблемое и нетленное в этой обстановке, где мы привыкли решать самые важные семейные проблемы.

«Королева Карри» стала нашим своеобразным гастрономическим храмом. Да и не только нашим. Ведь брак, семейные узы — это нечто вроде тарелочки с манговым чатни, оранжевым пятном, маячившим посреди скатерти, всегда в одном и том же месте. Это единственный ориентир, единственная примета — примерно то же самое, что белое пятно на щечке у вашей черной кошки, или регистрационный номер на вашем автомобиле, или бирка с именем ученика на школьной курточке, — без этих примет вещи бы бесследно затерялись в массе других вещей. Не будь этого оранжевого пятнышка на скатерти, я могла бы, отлучившись на минуту в туалет, вернуться уже за совсем другой стол и начать совсем иную жизнь, в совершенно другой семье. И кто знает, было бы там лучше или хуже? Внезапно меня поразила абсурдность моего решения — не выбора, ответственность за который я переложила на женщину-викария, «выбора человека с ножом в животе», который в любом случае не избавлял от страданий и сомнений. Поражало то, что когда-то, годы назад, я вдруг ни с того ни с сего решила на всю свою жизнь привязаться к мужчине.

— Кажется, ты хотела что-то сказать, — напомнил Дэвид.

— А ты?

— Что — я?

— Ты ничего не хочешь сказать?

— Ну, да… — замялся он. — Наверное, хочу. И непременно скажу — как только услышу от тебя, что ты хотела мне сообщить.

— Я-то? Конечно.

— Вот и ладно. — Последовало молчание. — Ну, ты уже можешь начинать.

— Я переезжаю. Больше не буду жить у Дженет.

— Угу, — кивает он, потягивая «Лагер»,[61]по всей видимости еще не представляя, как эта новость отразится на его личной жизни.

— Так ты возвращаешься домой? Или собираешься снимать квартиру в другом месте?

— Нет, — поспешно сказала я. — Переезжаю совсем.

Тут мне становится его немного жаль: ведь, в самом деле, вопрос вполне уместен. Попытка восстановить кризисные отношения заканчивается по-разному: от возобновления отношений в постели до кухонной поножовщины — спектр весьма широк. А я переехала от него и детей без долгих объяснений — возможно, он так и не понял причин моей временной самоизоляции. Точно так же я переезжаю обратно, вооружившись советом женщины-викария, которая даже толком не знает обстоятельств моей личной жизни. Можно сказать, действия мои носят спонтанный характер. Ничего странного, что Дэвид предусматривает несколько возможных вариантов развития событий. Сейчас он — человек, который спрашивает, кто, по моему мнению, завоюет «Гранд Нэшнл».[62]