Война и мир в твиттере - Эмма Лорд

Я не получала никаких новостей от Джека весь вечер, но зато получила кучу от других людей. Звонила Пуджа, чтобы узнать, как у меня дела. Писали старые друзья из Нэшвилла. Писал репортер из «Хаб Сида», который писал статью обо мне и Джеке, чтобы получить комментарий. Звонил мой папа.

И затем Пейдж.

– Это зашло слишком далеко, – сказала Пейдж раньше, чем я успела закончить свой рассказ. – Она с ума сошла.

– Ладно, – сказала я в умеренном тоне, который за последние несколько лет отточила до мастерства, – да, это отстой, но не похоже, чтобы мама знала о том, что произошло.

– Херня. Она должна была знать, что какая-то реакция все равно последует.

В этом я не могла с ней не согласиться. Эта ответственность целиком лежала на маме. Но я была виновата в том, что рассказала все Пейдж, хотя знала, что это только усугубит ситуацию. И теперь я, как всегда, пыталась исправить ситуацию, чтобы снизить урон.

Но было слишком поздно.

– Почему ты всегда ее защищаешь? – возмутилась Пейдж. На этот раз ее гнев, кажется, был направлен не только на маму, но и на меня. – Это она во всем виновата. «Твиттер». Тупые дети из Стоун Холла. Если бы она не притащила тебя…

– Пейдж, я сама выбрала переехать с ней.

Пейдж фыркнула.

– Тебе было четырнадцать. Ты была маленьким ребенком, который не знал ничего лучше.

Я зажмурилась, слова прозвучали неожиданно остро. Возможно, потому что они были правдивы. Может, и нет, конечно, но даже в четырнадцать под своими непослушными волосами, прыщами и неуклюжестью я понимала, что я должна быть здесь. Нью-Йорк не был городом, в котором я выросла, но он сам рос вокруг меня, создавая пространство там, где его раньше не было. Я знала, что будущее неизвестно, но хотела быть рядом с мамой, когда его встречу.

Но уже не имело значения, что я думала в четырнадцать или даже сейчас, потому что мой гнев был настолько сильным, что слова сами вылетели изо рта, хотя я и не хотела доводить ситуацию до крайности:

– Но ты-то знала. – Мой голос дрожал. Я не хотела этого говорить, но чувствовала, что я уже на грани, терпеть больше не было сил. – Знала и все равно поехала с нами и уничтожила ваши с мамой отношения, хотя могла остаться дома и спокойно жить, как раньше.

Пейдж не смутили мои обвинения. Она ответила так тихо и твердо, что я знала, это не может быть ложью:

– Я переехала в Нью-Йорк из-за тебя.

Возмущение застряло у меня в горле, причиняя боль. Между нами повисла ужасающая тишина, и я в это время пыталась найти смысл в словах, в которых его слишком много. Часть твердости исчезла, когда Пейдж продолжила говорить, и ее голос звучал так, словно она находится еще дальше, чем за разделяющие нас километры:

– Я поехала с вами, потому что думала, что тебя там съедят заживо. И надеялась… что мама увидит, насколько мы там беззащитны, и изменит свое решение.

Я закрыла глаза, ожидая волну сожаления. Только в реальности это была не волна – это был огонь, который в считанные секунды охватил все тело.

– Но ты не была беззащитной. Тебе понадобилось всего несколько недель, чтобы привыкнуть к новой жизни. А я…

Она действительно была беззащитной. Я помню. Хлопанье дверьми, длинные прогулки – так она из одной из самых популярных девочек в нашей старой школе превратилась в злую, блеклую версию себя, перемещающуюся по квартире, как призрак.

– Я не знала. – Мои глаза болели, лицо полыхало. Я не знала, что сказать ей, кроме уже сказанного: – Я не знала.

На мгновение воцарилось молчание.

– Да, знаю. – Прозвучало это так, словно она тоже плачет. Прежде чем я успела сказать что-нибудь еще, она добавила: – Извини, мне надо идти.